Гештальт-подход — и некоторые особенности того, почему именно гештальт-подход, а не гештальт-терапия. Дальше я хотел бы на конкретных примерах рассказать, с чем, собственно, имеют дело гештальт-терапия и гештальт-подход; возможно, обозначить некоторые сложные места в этой области, а также соотношение с другими техниками и направлениями психотерапии.
Вероятно, нужно будет немного сказать о теории развития и теории личности в гештальт-терапии, о соотношении с психопатологией и о том, какое это имеет отношение к психиатрии. То есть дать некоторый обзор.
В силу того, что у нас есть поле, в котором всё это происходит, я периодически заглядываю в новостные ленты и смотрю, что там происходит. Вот сейчас, например, очередной террористический акт: смертник взорвался в толпе людей в аэропорту Домодедово. Таких людей, которых можно фанатически настроить, хватает. Поэтому я снова хотел бы сказать о необходимости понятия претеррористической личности, претеррориста. Это человек, которому остался один шаг до того, чтобы стать террористом, надеть какую-нибудь куфайку и взорваться.
Кто же такой этот человек? На мой взгляд, это тот, кто не ходит к практикующему психологу. Я не знаю ни одного человека ни в одной стране мира, который ходил бы к практикующему психологу, а потом надел бы эту куфайку и взорвался. Потому что ему есть с кем поговорить, есть с кем критически обсудить свои завиральные идеи: про то, что ему что-то внушает Аллах, что с ним разговаривает Христос или появилась Дева Мария и говорит: «Взорвись».
Понятно, что, если такой текст обсуждать внутри конфессии, люди серьёзно задумаются: откровение это или искушение? Возможны разные исходы. Но с точки зрения здравого смысла явления такого порядка относятся к нормальной психопатологии. Человека, у которого есть идеи, что с ним кто-то разговаривает или что он что-то делает во имя Бога, вообще-то нужно немного успокаивать. Объяснять, что Бог, конечно, разговаривает, но другим способом: через это прекрасное помещение, красивые вещи на стенах, через ёлочку. А вот напрямую говорить: «Петя, иди взорвись» — не будет.
То, что касается понятия претеррористической личности, вы поняли: если человек не ходит к терапевту, это претеррористическая личность. Будьте с ним осторожны, от него можно всего ожидать.
Мне кажется, что подобная деятельность, то есть деятельность практикующих психологов, будет развиваться всё больше. Особенно в нашем мире, где у человека полно возможностей, а информация стоит столько, сколько стоит трафик. Если я не знаю какого-либо термина, человека, текста или не знаю, что нужно делать так-то и так-то, то при самых примитивных поисковых навыках это дело нескольких кликов. Я получаю практически любую информацию.
То, что раньше требовало людей с энциклопедическим умом, способных запоминать огромные объёмы сведений, сейчас уже не так необходимо. Важно, чтобы человек хорошо ориентировался, быстро набирал текст и умел находить нужное. Значение информации изменилось: на первое место по сравнению с запоминанием и хранением информации в голове вышло умение её быстро найти. То есть поисковые навыки и навыки свободного обращения с информацией: вот так я пытаюсь найти, это не идёт, переменим запрос — здесь уже лучше, и так далее. Навыки свободомыслия и свободного обращения с информацией приобретают большую ценность, чем заучивание.
Это действительно революция, начавшаяся, по сути, в XX веке. Наверное, это и есть основное содержание XX века: переход от материального сообщества, связанного с агрегатами, оборудованием и приборами, к информационному. В XIX веке были созданы великолепнейшие инженерные сооружения, которые сейчас даже сложно повторить. Но затем произошло информационное изменение, и к концу XX века очень сильно изменилась организация человеческой жизни вообще.
Я помню, как после университета работал в Академии медицинских наук и в порядке эксперимента получил, как научный сотрудник, доступ к первой системе протоинтернета того времени. Можно было заказывать, например, резюме какой-то информации в Библиотеке Конгресса США и получать её. Стояли терминалы, можно было связываться. Конечно, терминалы были чёрт знает какие, всё было очень примитивно, никаких картинок не было. Но были тексты, аннотации.
Чтобы составить библиографию для статьи или диссертации, уже не нужно было возиться с карточками. Достаточно было задать параметры — и у тебя готов список литературы с аннотациями. Всё, поминальник готов. Как говорят, диссертация с поминальника начинается. Причём список исчерпывающий, на иностранных языках, без вопросов.
Когда всё так меняется, многие традиционные системы работы тоже меняются по своему характеру. Психотерапия, зародившаяся в начале XX века, к концу века стала совсем другой. Изменилась и клиника. В начале XX века наиболее частым проявлением, с которым работал Фрейд и на котором строился психоанализ, была истерия. Истерия была самым распространённым расстройством. Потом хорошую истеричку в клинике уже можно было демонстрировать как редкость. Это было редкостью уже в моё время; сейчас, думаю, её вряд ли стало больше.
А какое расстройство заняло место истерии? Нарциссизм. Настолько заняло, что в новой классификации DSM-5 собираются вообще убрать нарциссические расстройства как клинические. Иначе говоря, для нашего времени нарциссические расстройства уже считаются нормой: нет смысла обозначать их как клинические, потому что это происходит повсеместно.
Получается, что психотерапия старого свойства, связанная с решением проблем — семейных, внутренних конфликтов и прочих, — уже не имеет прежнего значения. Как решить проблему — вопрос трафика: сформулировал, написал, получил ответ. Вопрос не в том, что человек глупый или не знает каких-то сведений: это можно проверить и найти.
Примерно то же самое происходит, когда человек приходит ко мне и описывает свою ситуацию. Я смотрю, сверяясь с той моделью человека, которая есть в гештальт-терапии, и пытаюсь сообразить: доедет ли он на то расстояние, о котором говорит, или развалится на полдороге. Дальше, в соответствии с тем, что есть, я пытаюсь наладить существующие системы.
Как механик в автомобиле, я могу давать водителю подробный отчёт о том, что именно делаю, но только по просьбе. Если механик будет постоянно висеть на ушах и подробно объяснять, что он делает с этим, этим и этим, — это ни к чему. Лишняя информация. То же самое в работе гештальт-терапевта. Это не секретная информация, но совершенно не обязательно всё описывать: часто это скучно и лишь усложняет ситуацию, вводит клиента в какую-то дикую кухню, которая ему не нужна.
Зачем клиенту знать, что такое контакт, граница, формы сопротивления, поле-среда, творческое приспособление? Зачем ему вся масса информации, которую люди проходят в учебных программах? Люди с фантазией про творческое приспособление такого нафантазируют, что будет. Где у вас творческое приспособление находится? Конечно, в теле — и у каждого по-разному.
Следующая информация будет относиться к той модели предмета, с которой мы работаем в гештальт-подходе. Здесь же ещё одна сноска, о которой я сказал вначале, когда говорил о планах на три лекции. Это сноска про термин «гештальт-подход». Он специально введён как обозначение. Наша организация называется Общество практикующих психологов гештальт-подхода.
Почему общество? Потому что это общественная организация. Почему практикующих? Потому что это люди, поддерживающие определённую частную практику: принимающие других людей, консультирующие индивидуально, работающие с группами, серийно и так далее. Такая деятельность нигде в мире не ограничивается и юридически не может быть ограничена. Единственное возможное ограничение — необходимость психологического образования, но в большинстве стран оно пока не введено. Не знаю, как сейчас на Украине, но в России, например, психологическую консультацию может проводить любой, у кого есть психика. Психологическое образование для этого юридически не обязательно. Если человек хоть немного что-то знает о психологии, этого вполне достаточно с юридической точки зрения.
Почему я так подробно об этом говорю? Потому что с другой стороны у нас есть государство — примерно как погодные условия. Это махина, которой никак не удаётся управлять, особенно в демократическом варианте. В других вариантах, впрочем, тоже не лучше. Как говорил Черчилль, чтобы навсегда стать врагом демократии, достаточно три минуты поговорить со средним избирателем.
В любом случае государство — это махина, в которой постоянно что-то меняется. Кто-то вдруг решает, что хорошо бы ввести всем психологам какое-нибудь обязательное требование, заставить проходить дополнительный экзамен или объяснить им, как действовать в случае пожара. Это недолго, но можно отправить их на месяц на сборы — учиться тушить пожары. Сейчас такое поветрие пойдёт в государстве или ещё что-нибудь — кто его знает. Поэтому на всякий случай лучше держаться подальше, в своей общественной организации. Мы профессионально можем поддерживать определённый уровень и заботиться о том, чтобы уровень работы сохранялся и не снижался.
Практикующих — потому что есть практика. Частная практика — основная и, мне кажется, важнейшая единица. Если я принимаю людей, они приходят ко мне, и мы с ними разговариваем, то нет даже самого дикого фашистского режима, который запретил бы людям приходить друг к другу и разговаривать. Это точно нигде и ни при каких условиях не нарушится.
Кроме того, частная практика — профессиональная единица работы практикующего психолога. Пока у меня не началась и внутренне не сформировалась частная практика, я не мог до конца считать себя профессионалом, хотя уже был специалистом: работал, защитил диссертацию, обучал людей в разных местах, руководил дипломниками, читал курс. Всё равно именно частная практика является такой единицей. Когда она сформировалась, я для себя вздохнул спокойно. Потом она может уменьшаться, останавливаться, может быть или не быть, но всё равно это основа работы практикующего психолога.
Ещё одно соображение о частной практике. Вы знаете о группах и размерах малых групп. Старое определение — семь плюс-минус два человека. Потом границы стали расширять: девять, десять, двенадцать, но всё равно это порядок примерно от пяти до двенадцати человек.
Малая группа может быть симультанной, когда люди собираются вместе в один момент, а может быть сукцессивной, то есть последовательной. В последнем случае люди физически друг с другом не встречаются, но встречаются в моей голове. Они приходят ко мне один за другим, и всё равно образуют площадку, в которой как-то пересекаются. То, что приходит от одного, влияет на другого, от другого — на третьего.
Устойчивость частная практика приобретает тогда, когда количество клиентов равно количеству людей в малой группе. Почему так — я не знаю, но наблюдал это у очень многих людей. Одновременно в работе, скажем, семь или восемь человек: они приходят каждую неделю, в разные дни или в один день, сгруппированные в три дня. В реальности они не являются малой группой, но посредством одного человека, с которым работают, оказываются такой специфической сукцессивной малой группой. Те, кто уже работают и у кого формируется практика, могут обратить внимание на этот качественный переход.
Дальше эти люди приходят. И зачем же, собственно, они приходят? За очень разными вещами. Революция, которую в своё время совершил Фрейд и благодаря которой медицинские и психопатологические знания смогли распространиться на всё общество, — это психопатология обыденной жизни, расширение понятий неврозов и психозов.
Можно выделить два наиболее важных для нас барьера: переход от невротических расстройств к пограничным, а затем от пограничных — к психотическим. Это две самые драматические точки. Переход к психотическим переживаниям связан с тестированием реальности. Если нарушается процесс проверки того, что правильно, а что нет, возникает отрыв от реальности, характеризующий психотическое развитие сознания.
Если же нарушается предыдущий барьер, между неврозом и пограничным расстройством, то это касается идентичности, цельности объекта и цельности себя: разбросанности, разбитости понимания себя и окружающего. Окружающего я всё равно понимаю как проекцию себя. Если я описываю себя как частичный объект — это слово из совсем другой парадигмы, — то и другого я буду описывать так же.
Для диагностики важно следующее. Если в разговоре с человеком я обнаруживаю, что мы живём в разных реальностях, это требует проверки. Например, человек рассказывает, что боится ходить по улицам больших городов и никогда не спускается в метро, потому что там много видеокамер, информацию с которых перехватывают инопланетяне. Так они отбирают особых людей и похищают их. Он не хочет быть похищенным, поэтому избегает таких ситуаций. Если человек рассказывает подобное, я понимаю, что живу в другой реальности. Но мне надо ещё убедиться, что правильна именно моя реальность. Кто-то из нас двоих психотик, но кто именно — не факт. Может быть, психотик я, а все остальные давно знают, что вести себя нужно именно так. Поэтому необходимо периодически тестировать реальность и проверять, в какой реальности я нахожусь.
То же самое, если человек рассказывает о себе или о ком-то другом, а у меня не складывается единый образ: я не могу толком понять, о чём и о ком он говорит. Тогда у кого-то из нас двоих может быть пограничное расстройство или пограничное состояние. Но не обязательно у этого человека: возможно, в этот момент оно у меня. Поэтому, если я сам нахожусь не в лучшем состоянии, лучше таким способом никого не тестировать.
Некоторые важные параметры модели психики, модели человека, с которой мы работаем в гештальт-терапии, наиболее чётко описаны во второй книге Фрица Перлса. С книгами здесь, правда, полная путаница. У нас она издана как «Теория гештальт-терапии», автором указан Фриц Перлс. Но Фриц Перлс эту книгу не писал: её написал Пол Гудман по материалам Перлса. Однако о Поле Гудмане там ничего не сказано — его просто убрали из авторов.
Есть и сложности с самим текстом. Пол Гудман, который написал эту книгу, считал себя литератором — собственно, им он и был: читал лекции по литературе, преподавал в университетах, писал художественные произведения. Основная масса его работ у нас, кстати, не переведена; только недавно перевели его сборник эссе. Гудман свободно пользовался английским языком, а английский сильно отличается от славянских языков — русского, украинского, белорусского.
В славянских языках очень сильна соборность, поэтому для тонких различений индивидуальных состояний часто просто нет слов. Например, у нас нет двух разных понятий, относящихся к сознанию: awareness и consciousness. Одно — сознание в логическом смысле, другое — ясность, озарение: раз — и мне понятно. Нам каждый раз приходится это объяснять, потому что ввести отдельный термин никак не удаётся. И такого много: масса терминов, относящихся к психологическому состоянию человека, по-английски выражается и проясняется гораздо легче. У нас иногда остаётся только мычать, как корова.
Это особенности языка, с ними ничего не сделаешь. Каждый язык для чего-то развит и существует. У эскимосов, например, есть сотни названий состояний снега, а спрашивать у них об эмоциональных состояниях, возможно, было бы бесполезно. В каких-то языках существует двадцать наименований кукурузы, а для других — кукуруза и всё. С такими сложностями приходится иметь дело. В то же время другие особенности могут лучше отражаться именно в другом языке.
В этой книге описана модель человека, которая на тот момент представлялась Фрицу Перлсу и группе, развивавшей гештальт-терапию, наиболее правильной. Я всё время напоминаю: Фриц Перлс, начавший это движение, был уже не молодым человеком. Первую книгу он написал в сорок девять лет. Это была «Возбуждение и рост человеческой личности» — психоаналитическая книга человека с двадцатипятилетним опытом психоаналитической практики, в которой он собрал свои сложности и открытия.
В то же время вышла довольно большая группа похожих книг, и книга Перлса заняла среди них своё место. После этого его и перевезли в Нью-Йорк. Это был период неофрейдизма, период возникновения теории объектных отношений: Салливан, Хорни и так далее. Фриц Перлс тоже был одним из последователей, только, как это сказать, с несколько более развитой социофобией.
Незадолго до этого попытка объединения Международной ассоциации уничтожила его многолетний труд. Он долго развивал Институт психоанализа в Южной Африке, в Йоханнесбурге, и всё было сформировано. Но потом началась война между европейскими и американскими психоаналитиками. Европейцы приняли положение, что психоаналитиком может быть только человек, получивший образование в институте Европы, — это было направлено против американских институтов. Аналогичное положение приняли в Соединённых Штатах: психоаналитик — только тот, кто учился на территории США. О Южной Африке, которая где-то далеко и неизвестно где, никто не вспомнил. Так Перлса просто выбросили из системы.
Чтобы подобное не повторилось, он старался держаться подальше от больших государственных структур и структур психоаналитических ассоциаций. Это было стратегическое решение.
Контакты между стулом и полом сами по себе не имеют никакого значения — до того момента, пока они не осознаны. Пока я не сяду или вообще не обращу внимания на то, что здесь есть граница. Поэтому нам интересна не непосредственная граница контакта, а граница контакта, опосредованная сознанием.
На границе контакта происходит масса вещей: она постоянно перемещается, расширяется, сужается. Есть граница между мной и вами, между моим текстом и мной. Я говорю свой текст и как-то к нему отношусь: что-то сказал — мне не понравилось; что-то сказал — и сам обрадовался, как хорошо; потом опять куда-то не туда свернул. Границ контакта очень много, и граница контакта находится там, где находится наше сознание.
Мы изучаем то, что у Фрица Перлса обозначено как континуум осознавания. Особенно много о нём сказать не получается, но это постоянно флуктуирующий, меняющийся процесс, переходящий с одного на другое. Это очень важное для терапии понятие. То, что осознаётся, всё равно является продолжением предыдущего, связано с ним; поэтому это и континуум, а не стробоскоп, где одно, другое, третье возникают отдельно.
Я пока не буду особенно углубляться в вопросы сознания: это моя нынешняя специальная область интереса, и тут можно надолго засесть. Только ещё раз подчеркну, что в традиционном психоанализе говорили именно о consciousness: осознание должно быть как-то вербализировано. Развитием этого направления в конце концов стало лакановское направление, где человек был определён как словесущество, как совокупность слов, а любое осознание воспринималось как нечто вербальное. Это, естественно, тоже издержки XX века с его огромным вниманием к лингвистике.
Гештальтистский призыв, постоянно звучавший тогда по-английски, — be aware, то есть «обрати внимание». Awareness — это такое зрительное осознавание, чувствование, когда вдруг становится ясно. Например, собаке передвинули миску. Она пришла на привычное место — миски нет, хотя запах есть; повертела головой, заметила миску в другом месте. Спрашивать её словами, что произошло, бессмысленно, но с этого момента она знает, где миска. Наверное, это ближе к пониманию, хотя в нашем слове «понимание» слишком силён гносеологический, логический аспект. Здесь скорее некое озарение.
Что происходит на границе контакта, между биологией и географией? В нашей биологии постоянно что-то происходит: возникает напряжение, хочется есть, появляется сексуальный интерес, возникает ещё что-то. Биология всё время не даёт нам покоя. С другой стороны, постоянно меняется география: она подбрасывает одни стимулы, убирает другие, возникают новые. Поэтому и сама география никогда не бывает стабильной. Пришёл человек поругаться — одна география; пришла симпатичная женщина — другая; потом что-то выяснилось — уже третья. Всё непрерывно меняется.
В гештальт-терапии это называется функцией Personality. Это функция, в которой присутствуют координаты, куда я помещён как личность, как человек с именем, полом, возрастом и определёнными характеристиками. В эту географию я включён именно таким.
С другой стороны, есть биологическая составляющая — Id-функция. В этом смысле она полностью совпадает с понятием Id в последних работах Фрейда. Он подчёркивал, что многие ученики слишком расширяют понятие Id, тогда как оно имеет сугубо биологический, медицинский характер. Всё, что относится к Id и Id-функции, относится к биологии.
Регулирует их Ego-функция — своего рода тумблер, переключающий одно на другое. Грубо говоря, функция Personality без Id — это невроз, а функция Id без Personality — психоз. Нормальный человек поэтому немного невротик, потом немного психотик, потом снова немного невротик и немного психотик. Но если тумблер заедает в одном положении, человек остаётся психотиком, психотиком, психотиком — или невротиком, невротиком, невротиком. Он зависает.
Первоначальная задача в модели Перлса и Гудмана — и это очень важно — состояла в восстановлении Ego-функции, то есть функции выбора. Что сейчас выпустить: немного психотических, Id-вских вещей или, наоборот, сказать себе: «Стоп, пора возвращаться к Personality»? Задачей было восстановить подвижность этого тумблера.
Это соотносится с представлением о терапевте как о механике, который ремонтирует машину. Механику могут рассказывать, как тяжело живётся водителю, как ему не хочется куда-то ехать, — но это лирика. Механик смотрит, как работает машина. Так и здесь: человек может много говорить о том, какой ужас творится в его жизни, как он не знает, как это переработать, как открыл что-то чудесное и не может продвинуть, как у него что-то болит. Содержание мне важно как человеку, но как профессионал я прежде всего смотрю на баланс между Id-функцией и функцией Personality.
В этом смысле мне не так важно, на каком материале их балансировать: на материале этого текста или другого, этого переживания или другого. Мне важно восстановить подвижность системы — и всё. Как в примере с механиком: мне не очень важно, будет человек ездить с песнями или без песен, пожалуйста, как угодно. Но важно, чтобы механизм работал.
Это интересная идея, потому что в реальной психотерапевтической работе мы всё равно восстанавливаем нормальное, с нашей точки зрения, функционирование какого-то психологического механизма. Человек рассказывает мне одно, а я при этом немного другое имею в виду — то, что буду делать. Содержательно всё это, конечно, тоже важно, но профессионально я смотрю именно на работу механизма.
То, что между этими функциями, у Перлза и Гудмана, в известном смысле вещь пустая: у Гудмана точно прописано, что жизнь спонтанна. Поэтому я и рассказывал всю эту историю в такой форме. Гештальт-терапия построена на отреагировании. Это было отражением психотерапии последних восьми лет работы Фрица Перлза в Эсалене, которую потом много раз пытались копировать — и чаще всего неуспешно.
Возможно, эта история происходила в нашей стране, а возможно, в другой и совсем не в нашей. Эту психотерапевтическую форму мы даже ругали и называли «бум-бум-терапией». Но есть огромная разница между тем, когда её делает подготовленный человек, и тем, когда кто-то пытается имитировать технику, понимая гештальт-терапию просто как набор приёмов.
Гештальт-терапия — не техника. В ней возможна любая техника, ничего не запрещено. Если вы можете объяснить, почему вам нужно положить человека на кушетку, сесть так, чтобы он вас не видел, и попросить говорить всё, что приходит в голову, — то есть использовать метод свободных ассоциаций, классическую психоаналитическую работу, — вы можете это делать. Пожалуйста, делайте хоть три года подряд. Только объясните, зачем. Сама по себе техника не имеет ни разрешения, ни запрета.
В гештальт-терапии действительно разработано много техник. Достаточно вспомнить, на мой взгляд, неудачное направление, выросшее из того, что два человека вели гештальт-группу, а третий записывал упражнения и задания, которые они придумывали по ходу дела. Они работали в старом перлсовском ключе: Бендлер, Гриндер и Пьюселик. Так появилось НЛП.
Техник как раз полно. Пожалуйста, процессуальные техники: если вам попадётся книжка Минделла, там можно увидеть, как они находились в Эсалене, разговаривали с учениками, смотрели записи и разрабатывали всё это процессуально. Очень многое выросло из гештальт-подхода. Поэтому ни в коем случае не путайте гештальт с техникой.
Если вы считаете, что нужно рисовать, — пожалуйста, рисуйте: арт-терапия органически включается в работу. Если считаете, что нужно работать с телом, — пожалуйста, работайте. Тело — хорошее поле для разнообразных проекций. Только не надо ему молиться, как часто бывает в телесно-ориентированной терапии: «Тело знает, тело показывает». Да ничего оно не знает. Это поле для проекций.
Для меня всё это было разговором о том, как обозначить контекст психотерапевтической работы, какой он сейчас, и о некотором базовом положении, базовой модели, с которой началась собственно гештальт-терапия. Это понятие границы контакта и то, что обозначается как теория структуры Self: функция Personality, функция Id и Ego-функция.
Но, возможно, точнее называть это Self-процессом, как сейчас и говорила Тяптеров. Речь в том, что у нас нет какой-то стабильной структуры. В психоанализе всё время пытаются исследовать структуру, а потом произошёл переход от структуры к процессу. На самом деле вся эта структура создаётся и разрушается в тот же самый момент, в который создаётся. Это непрерывное восстановление, возобновление самого себя. И в этом процессе в какой-то момент я могу себя восстановить, а в какой-то — потерять.
Как выйти из положения, связанного с языком? Язык, конечно, ужасная беда. Но, с другой стороны, у нас ничего, кроме языка, и нет. Здесь нужно учесть то, о чём я раньше боялся говорить, потому что это звучало для меня слишком революционно. А сейчас не боюсь: гуманитарных наук нет. Есть гуманитарные дисциплины, в которых представлены частные точки зрения частных людей.
Не пытайтесь найти истину в одной системе или в другой. Истина — в жизни людей, а всё остальное — частные точки зрения. Кто-то делит психические функции на такое количество частей, кто-то их объединяет, кто-то делит иначе. Каждая из этих точек зрения вполне уважаема и имеет право на существование. Но правильной среди них нет и никогда не будет. Какая вам удобна, той и пользуйтесь.
Это полезно, например, в разговоре об алекситимии — о ситуации, когда человек не может назвать свои чувства. Не надо путать алекситимию с элементарной необразованностью в области собственных чувств. Многие люди просто не обучены, у них не было никакой причины различать свои чувства. Это не алекситимия; если угодно, это можно назвать педагогической запущенностью. И тогда человека, конечно, лучше научить различать.
Дело может быть не в том, что человек не различает чувства, а в том, что у него не было повода их различать, ему никто никогда этого не объяснял. Есть ещё один параметр: человек не умеет назвать чувство. Иногда он и не умеет различать, а иногда различает что-то, но его тянет к чему-то ещё. И тогда своё чувство он скорее передаёт как соматический симптом, потому что как чувство выразить его не может: вот сердце, вот стенокардия.
Ладно, попробуем завтра продолжить теорию развития. Спасибо.
