Стыд — одно из самых сложных переживаний, с которыми мы сталкиваемся и в жизни, и в терапии, и в отношениях. Поговорим о том, как он возникает, откуда берется в отношениях, как проявляется в теле человека, что представляет собой с точки зрения эволюции и онтогенеза.
В гештальтерапии мы опираемся прежде всего на целостность организма: телесных, душевных, эмоциональных и ментальных проявлений. Мы исследуем организм с точки зрения холизма, то есть целостности всех его проявлений. Наше тело содержит информацию о множестве переживаний и процессов, в том числе об эволюционных процессах, о миллионах лет эволюции: о том, как очень давние предки учились выходить из воды, инстинктивно определять пищу, спасаться от опасности. Все это скрытым образом содержится в теле. Тело является носителем эмоциональной, рациональной, биологической и генетической информации.
Попробуем, опираясь на телесные проявления, рассмотреть разные виды энергии в теле. На прошлой лекции мы говорили, что на самом раннем этапе развития, примерно до года-полутора лет, энергия в организме представлена соотношением тревоги, страха и ощущения безопасности или безразличия. Организм ребенка может функционировать в двух режимах: замирать, пугаться, напрягаться — или проявляться, жить.
Следующий шаг состоит в том, чтобы обнаружить: кроме энергии тревоги в организме существует энергия возбуждения, энергия жизни, интереса. Аналитики описывают эти две энергии как танатоидальную и эротическую — энергию смерти и энергию жизни, одновременно существующие в организме. На раннем этапе преобладает энергия тревоги и страха, связанная с безопасностью и покоем. Эротическая энергия — это энергия возбуждения, интереса, влечения к чему-то во внешней среде.
Тело, с одной стороны, стремится сохранить собственную целостность, а с другой — возбуждается в отношении внешней среды: пытается проявиться наружу, до чего-то добраться, что-то обнаружить, исследовать, потрогать. Это две базовые энергии. Если у вас есть дети двух-трех лет, вы знаете, что бывает, когда их оставить в комнате: они начинают разбирать ее на запчасти, вытаскивают все из шкафчиков, исследуют, тянутся ко всему, до чего могут дотянуться.
В этом возрасте особенно ярко проявляется энергия жизни, возбуждения и влечения. Когда у ребенка достаточно хорошо выстроена безопасность, когда мама смогла обеспечить хорошее соотношение между страхом исчезнуть и покоем, эта энергия получает возможность проявляться. Здесь можно провести параллель между покоем, безразличием, нирваной и спокойствием: на данном этапе развития это во многом синонимичные процессы.
Встречаясь с неуемной энергией жизни ребенка, мама, естественно, пытается ее остановить. Такой ребенок часто становится неудобным. Чтобы ограничить его энергию, приходится останавливать его возбуждение и интерес. В этот период, по мнению большинства аналитических и развивающих теорий, начинает формироваться соотношение между автономией ребенка — его свободой исследовать мир, попадать в сложные ситуации, творчески разрушать — и необходимостью оформлять, ограничивать его возбуждение.
Избыточное возбуждение приводит к разным эффектам. В небольшой дозе оно дает исследование, узнавание нового, познание среды. В очень большом количестве может приводить к уничтожению того, что находится рядом. Ребенок берет вазу, исследует ее, трогает — и тут же роняет. Любимая мамина кружка, ваза, любые предметы вокруг могут быть сметены и уничтожены.
Энергия возбуждения может существовать в разных формах: как агрессия, исследовательский интерес, контактная агрессия — например, когда хочется с кем-то пообщаться и о чем-то поговорить, — или анигиляционная агрессия. Когда возбуждения слишком много и организм буквально трясет, возникает желание полностью рассеять все вокруг, разместить огромное количество внутреннего потенциала. Но какие бы формы она ни приобретала, эта энергия ценна: на ней основаны большинство жизненных процессов, процессов исследования, обнаружения себя и контакта с внешним миром.
Когда мама останавливает ребенка, в организме возникает целый ряд феноменов. Организм целостен в своих эмоциональных, ментальных, телесных и физических проявлениях. Если ребенок пошел разбирать комнату, а мама накричала на него, подбежала и ухватила за руку, у него формируются паттерны остановки поведения и связанные с ними телесные ощущения в разных частях тела.
Эти ощущения связаны с переполнением органов кровью, остановкой активности, мышечным напряжением, перераспределением крови, сбоем привычных форм функционирования органов. Орган настроился на реализацию: ребенок уже что-то берет, делает руками, — но мама остановила его за руку. Ощущение в руке и в теле в момент остановки становится будущим признаком стыда: переживания чего-то, что останавливает меня снаружи.
Стыд можно понимать как переживание, специально устроенное для того, чтобы останавливать, приостанавливать или дозировать неуемную энергию жизни. Все зависит от того, как мама учит ребенка обходиться с этой остановкой. При благоприятных условиях остановка бывает локальной, связанной с определенными обстоятельствами.
Например, ребенок видит пятачок в стенке и говорит: «Надо же, как его замуровали, я его освобожу», — и тянется ручонками. Мама его тут же останавливает. Если это локальная остановка — «видишь пятачок, остановись, не трогай руками», — она становится конструктивной и обучающей, когда регулярно воспроизводится, понятна ребенку и стабильно поддерживается мамой. Тогда у ребенка складывается понятная система ценностей: вот это то место, в котором нужно приостановиться.
Но бывает и другая ситуация. Мама может быть очень заботливой, но одновременно педантичной, стремящейся сохранить быт и жилище в целости, чтобы все оставалось таким же красивым, как до рождения ребенка. Тогда пресекаются любые формы активности: нельзя ходить в шкаф, разбирать комнату, ломать и исследовать игрушки, потому что они куплены мамой. В этом месте возникает гораздо более мощная остановка, затрагивающая собственную целостность ребенка.
Токсичный, затапливающий стыд приводит к ощущению собственной тотальной ненужности, неважности, неценности. Такой стыд нарушает представление о себе как о достаточно хорошем человеке. При этом во внешней среде всегда есть нечто, на что стоит откликаться. Поэтому переживание стыда в конкретной точке может быть и регуляторным: оно возникает из осознавания внутренних критериев собственной достаточной хорошести в данный момент. Внимание может переключиться на важный процесс, и тогда мы способны остановить действие, которое совершали, чтобы продолжить его позже, там, где это уместно.
Токсичная форма стыда устроена иначе: что-то делать нельзя вообще, нельзя касаться этого, нельзя быть, нельзя проявляться инаковым, другим, нельзя появляться во внешнем мире; нужно быть тише воды, ниже травы. Такой стыд приводит к уничтожению личности, к уничтожению права появляться. Как сказано в классическом произведении: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Токсичный стыд останавливает любую активность и любые формы проявления, так что энергия возбуждения перестает направляться наружу и начинает жить внутри.
У стыда могут быть разные формы. Это уже разговор для терапевтов, способных различать эти формы и работать с ними у клиентов. Стыд может быть ранним, конгруентным: он останавливает любые формы выхода из слияния, любые проявления инаковости. Если я появляюсь наружу, имею форму, отличающуюся от других, если моя рубашка отличается цветом, рисунком или чем-то еще, то меня будут стыдить, осуждать, высмеивать, обращать на меня внимание. А я буду переживать ужас, собственное ничтожество, переживание, приводящее к коллапсу.
Такой стыд можно назвать конгруентным и токсичным: он уничтожает право быть и право переживать себя отдельным от других. Следующая форма — интроективный стыд. Это стыд, которому нас научили: нас убедили, что какая-то активность плохая, неценная, неважная, плохая по определению. Стыдно говорить родителям плохие слова. Стыдно говорить маме, что она плохая, что мы на нее обижаемся. Вообще жутко стыдно ненавидеть маму — такая номинация будто невозможна, ее нужно остановить.
Интроективный стыд носит более локальный характер. Его можно исследовать: откуда он взялся, чего касается, в каких именно ситуациях это стыдно. Например, в эдипальном периоде ребенка останавливают: «Так, руки на одеяло. Писю руками трогать не стоит». Этот стыд четко привязан к предмету, событию или обстоятельству.
Есть также проективный стыд, связанный не столько с содержанием стыжения, сколько с людьми — его носителями. Например, я опасаюсь, что этот человек будет меня стыдить. Я смотрю на него, вижу его лицо и понимаю: сейчас будет стыдить, останавливать, осуждать. Содержательная часть здесь уже менее важна: стыд больше привязан к объекту, к носителю. Это более взрослая форма, потому что она учитывает тех, кто находится рядом.
При этом любой стыд по своей внутренней природе ретрофлексивен, потому что любая остановка направляет внутреннюю энергию не наружу, а в себя, в тело. Стыд начинает совершать внутреннюю работу, проявляясь телесными симптомами, соматизацией. Если человека слишком сильно останавливают, тело должно принять эту энергию на себя. Такой стыд может стать основой психического расстройства.
Энергия может направиться и в дезорганизацию психической деятельности. Я перестаю понимать, кто я в этом мире и где нахожусь; появляется множество психических симптомов, нарушается контакт с реальностью, потому что анализаторные системы, воспринимающие информацию, перегружены внутренним содержанием. Я перестаю находиться во внешнем мире и оказываюсь во внутреннем мире, переполненном собственной энергией. В природе панических атак также находится много внутренней энергии, которая не может быть распространена.
Еще одна форма размещения энергии — нарушение поведения, которое мало осознается: дезорганизация привычного внешнего поведения. «Все пропало, все пропало, пойду побью все ее любимые вазы, уйду из дома, не пойду в школу». Здесь избыточная энергия после стыжения, после остановки уходит в нарушение поведения.
Наконец, энергия может реализоваться в сублимации. Это одна из высших адаптивных форм, развивающаяся со временем и возможная при достаточно зрелой, целостной личности, когда хватает энергии создать произведение искусства, закончить его и сделать целостным. Сублимационная активность, безусловно, является одним из направлений творческой реализации остановленной энергии.
Стыд, с одной стороны, может быть регулятором поведения, а с другой — токсичным, затапливающим агентом. Когда личность способна замечать рядом другую личность, другого человека, стыд становится важным компонентом взаимодействия. Он становится доступным для исследования и прямо связанным с границами в отношениях.
Мои границы как человека заканчиваются там, где начинаются границы другого. Мы можем встречаться только границами друг друга: вот моя территория, вот твоя, а встреча происходит на границе между ними. Стыд как высшая регуляторная форма может становиться невротическим, то есть обязывающим остановиться там, где мы заступаем на границы другого человека. Это очень дифференцированная и совершенная форма стыда, о которой важно говорить и с которой важно встречаться в отношениях.
Невротический, контактный стыд, носящий регуляторную форму, крайне сложен в реализации — не только для начинающих, но и для людей, давно находящихся в профессии, сообществе и жизни. Работа со стыдом всегда требует внутреннего усилия, готовности быть достаточно открытым, переживать этот стыд и делиться им. Потому что стыд может усиливаться еще двумя переживаниями. Например, я могу бояться переживать стыд, считать, что само это переживание — какое-то плохое место. Если я попал в точку стыда, значит, я уже достаточно плохой. Я могу бояться этого и таким образом усиливать свое переживание стыда.
Точно так же переживание стыда амплифицирует, то есть усиливает, само стыжение: «Как ты можешь сделать что-то такое, после чего тебе будет стыдно?» Это тоже усиленная форма, где нам приходится делать двойное или тройное действие. Сначала довериться другому в том, что я вообще способен бояться, способен стыдиться.
Я могу обращаться к человеку, брать его за руку, долго трясти и объяснять, чего я от него хочу. Либо могу просто сожалеть, обижаться, злиться в окружающую среду, не обращаясь ни к кому конкретно.
Агрессия может быть затапливающей, то есть анигиляционной, контактной либо дентальной. Анигиляционная агрессия — это такая агрессия, после которой никого не остается. Я решил, что в моей жизни все плохо, поэтому никого не хочу видеть: всех в сад, а я дальше один-одинешенек во всем мире. Как в анекдоте с крокодильчиком: «И кто ты после этого?» — «Сиротинушка». Такая форма агрессии, после которой никого и ничего нет, называется анигиляционной.
Другая форма агрессии — дентальная. Она направлена на разжевывание кого-то или чего-то в контакте, чтобы сделать следующий шаг, чтобы насытиться. Пример дентальной агрессии — попытка расколоть орех. Если взять очень большую кувалду и сильно ударить по ореху, он разбрызгается. Но если взять небольшой молоточек, аккуратно стукнуть по скорлупе и расколоть орех на две части, то небольшая точечная агрессия будет конструктивной и важной: она приведет к тому, что потом можно будет питаться.
Безусловно, любая форма агрессии направлена на удовлетворение наших потребностей. Важно помнить, что мы все делаем для того, чтобы что-то получить извне. Но при этом хорошо бы опираться на то, что мы не можем получить все сразу. Есть множество обстоятельств, которые мешают прямому, быстрому, немедленному получению ответов на все вопросы. Обстоятельства жизни и окружающие люди мешают нам быстро и раз и навсегда насытиться, игнорируя других.
Поэтому важно пытаться замечать друг друга, особенно в тех пространствах, в которых мы находимся. Если мы игнорируем окружающих либо пытаемся слишком сильно делать из них мам, мы нарушаем внутреннюю природу отношений. Например, можно всегда говорить о своих чувствах в тот момент, когда они подступили, вываливать их на окружающих независимо от обстоятельств, от собственных внутренних потребностей и потребностей другого. Такое действие можно обозначить как «какать чувствами в другого».
Выражение чувств, помимо собственной внутренней интенции расположить свою потребность, всегда имеет коммуникативную часть. Если я говорю о переживании, значит, я хочу кому-то что-то донести. Важно расшифровать это послание, сделать его более явным. «Я злюсь на тебя» — что это значит? Я хочу, чтобы ты подвинулся? Чтобы не занимал мое место? Чтобы ты что-то сделал или, наоборот, не делал? Коммуникативная часть переживаний — важный компонент, который хорошо бы расшифровывать.
То, что я сейчас делаю, — это локально, точечно стыжу: останавливаю некоторое предъявление потока чувств и пытаюсь поддержать оформленность этого процесса. Например, если мне очень хочется освободиться от переживаний и их у меня много, я тогда запрашиваю «сейф-спейс» и там целенаправленно, не обращаясь ни к кому конкретно, выражаю свои переживания, феноменологию своей внутренней жизни, рассказываю о том, что очень обижен на маму. Здесь создается хорошее место для локализации агрессии, для того, чтобы эти чувства были просто слиты.
Другое дело, если я сижу в группе и говорю: «Я злюсь на маму, маму, маму, маму». Тогда послание остается нерасшифрованным. Я не очень понимаю, к кому и к чему обращаюсь, чего хочу. Получается, что другие должны как будто принимать все сказанное мной, как мама — как человек, который обязан все это поглотить. Поэтому важно обращать внимание и на коммуникативную часть сообщения чувств.
В выражении агрессии всегда есть конкурентный компонент, то есть некоторое взаимодействие с кем-то. Это, безусловно, более высокоорганизованное действие: заметить другого человека, его границы и потребности, позавидовать тому, что у него есть, захотеть того же — сложное осознанное действие. В этом смысле конкуренция — одно из ценных событий, которое тоже подлежит исследованию. Обращайте внимание: с кем хочется поконкурировать, кому хочется позавидовать, с кем хочется повзаимодействовать.
Иными словами, попробуйте сегодня стыдиться, стыдить, исследовать этот процесс, говорить о нем. Попробуйте не избегать стыда, сделать его легальным в своей жизни, чтобы опираться на него, уменьшать его количество, регулировать и делать более контактным, более отношенческим. Хорошего вам дня, хороших групп.
