Продвижение к границам, о которых мы договаривались, — один из компонентов нашей работы. Оно свидетельствует о зрелости, о здоровости, о векторе движения в сторону более высокоорганизованных зависимостей. Хорошо бы поговорить о том, как это выглядит в зависимости, учитывая, что она может возникать при травматизации в разные периоды детства.
Часто зависимости сравнительно оценивают как более тяжелые или более легкие: одна зависимость — это тяжело и плохо, другая — полегче и как будто лучше. Но что именно мы подразумеваем под плохостью или хорошестью? Здесь важно обратиться к периодизации развития, о которой шла речь в прошлой лекции. Она позволяет понять, задачи какого периода в жизни человека остались недоформированными или нерешенными.
Мы будем рассматривать зависимость как приспособительный феномен: не как нечто абсолютно плохое, что необходимо убрать в любом случае, а как группу реакций и поведенческих паттернов взаимодействия, которые могут иметь больше или меньше негативных приспособительных свойств. Такой подход помогает увидеть более широкий спектр зависимостей и глубже их понять.
Хотя на одном из этапов реабилитации бывает необходим и четкий, однозначный взгляд на зависимое поведение. Когда я много работал в реабилитационных программах в ранние периоды карьеры, я сталкивался с тем, что для нескольких ближайших шагов человеку важно переживать алкогольную или наркотическую зависимость как однозначно плохую. В жизни есть периоды, когда особенно важны ясность, прозрачность, простая система координат.
Такой период есть и в жизни ребенка. Ему важно понимать: вот это красное, а вот это зеленое; вот это черное, а вот это белое. Пока он не может различить, что красный цвет в одном случае и красный в другом могут означать разное, ему нужна однозначность. Мы часто так и учим: давайте поговорим о том, что такое хорошо и что такое плохо, сформируем простую систему восприятия.
Если ребенок спрашивает: «Хорошо или плохо разливать борщ на стол?» — мы отвечаем: «Однозначно плохо». Хотя сама жизнь, конечно, гораздо более амбивалентна. Родители, например, часто обижаются, когда ребенок с удовольствием идет в гости и говорит: «А в гостях котлетка вкуснее. Мама, а когда мы пойдем к бабушке? Она вкуснее готовит котлеты». Но для ребенка в определенный момент, так же как для зависимого на некоторых этапах реабилитации, важна понятная и простая система мира.
Чтобы рассмотреть периодизацию целиком, вспомним близкие друг к другу классификации психосоциального развития, представленные Гиаринсом, Малер, в работах Ковута и в одной из интереснейших работ Вайнхольдов. Они говорят приблизительно об одной и той же структуре. До полутора лет период описывается как оральный, и его задача связана с формированием безопасности в противовес страху.
Под безопасностью мы подразумеваем способность достаточно предсказуемо переживать состояние успокоения, покоя. Это способность находить ситуации, точки и моменты жизни, в которых можно успокоиться и пребывать в комфорте. На раннем этапе взрослый поддерживает это состояние у ребенка.
В этом периоде соединяются несколько идей. Первая — идея некоторого глобального объекта снаружи, о котором мы говорили на прошлой лекции. Вторая — идея покоя. Это один из критериев того, что мы часто называем безопасностью. Студенты, приходя в группу, нередко говорят: «Мне небезопасно». Тогда приходится уточнять: что именно вы подразумеваете? Вас здесь будут убивать? Или вокруг собрались интеллигентные люди, которые в реальности не могут сделать вам ничего плохого?
На самом деле критерием безопасности оказывается наличие или отсутствие внутренней тревоги. Это возможность находиться в состоянии покоя и успокоения. Пришел в группу, посмотрел на окружающих, выдохнул: «Фух, как-то полегчало». Тогда безопасно. А если смотришь на людей и внутри что-то колеблет, вызывает чувства и эмоции, — небезопасно.
Такие слова характеризуют обращение к более раннему периоду: я хочу найти рядом с кем-то точку успокоения. Если это удается, я могу брать успокоение снаружи: чтобы меня погладили, успокоили. Мы говорим о реконструкции прошлого опыта через внешние объекты, пока еще не через субъекты. Либо у человека уже есть этот опыт, и он может опираться на прошлое, актуализировать хороший объект: есть люди, они как-то живут, и я тоже могу жить рядом с ними, успокаиваться, и от этого ничего плохого не происходит.
Если этот этап достаточно хорошо усвоен, у взрослого человека есть внутренний ресурс, внутренняя опора. Он способен найти точку покоя рядом с другими. Если вы замечаете, что человек может опереться на присутствие, контакт, диалог, вещи или какие-то другие элементы — в очень широком смысле, — можно говорить, что эта зона достроена.
Уход в гаджеты тоже может быть способом находить точку покоя. С точки зрения наличия чего-то, что успокаивает человека, гаджет — вполне подходящий вариант, как и любая другая форма успокоения. В этом периоде, до восемнадцати месяцев, еще нет представительства контакта с людьми как с субъектами. Есть контакт с некоторым объектом, то есть со средой в целом, с совокупностью, которая способна снизить тревогу.
Это не субъект, а объект, в контакте с которым я могу переживать собственное величие и могущество. В хорошем случае ребенок способен своим криком вызвать удовлетворение потребности — отсюда идея могущества. Хорошее проживание этого периода должно сформировать ощущение: «Я это могу». Хорошая мама помогает ребенку создать такую модель: он достаточно могущественен и способен получить успокоение. Но затем ребенок должен встретиться и с тем, что его всемогущество не бесконечно.
Следующий период, по разным периодизациям, длится примерно от восемнадцати месяцев до двух-трех лет. Его задачей становится поддержка противозависимости как процесса отделения от мамы. Постепенно формируются внутренние границы ребенка: он начинает больше замечать внешний мир, свои границы, границы собственного тела, начинает исследовать окружающее.
Этот этап начинается только в точке избытка безопасности: когда тревога, неопределенность, ужас и встреча с фрустрированными потребностями достаточно снижены, когда появляется избыток комфорта. Именно тогда формируется любопытство к миру. В восемнадцать-двадцать четыре месяца ребенок становится настолько автономным, что начинает вытаскивать ящики, исследовать мебель и посуду, сносить все, что есть в квартире. Это закономерное событие, связанное с биологическими свойствами организма: появляются векторы интереса и исследования окружающей среды.
Психологи называют это поисковым рефлексом: энергией познания мира, направленной наружу и приводящей к хаотичному, неопределенному, диффузному поиску. Эта энергия позволяет ребенку говорить маме: «Я сам, не трогай, отстань, не нужно». Вайнхольды очень точно назвали этот этап периодом противозависимости.
Эквивалент этого периода — возможность протестовать, отрицать, отвергать, не принимать то, что дается извне. Когда взрослый человек в терапии или в своем развитии доходит до задач этого периода, он может отвергать все, что предлагают другие. Это здоровая форма взаимодействия, потому что она продолжает первую стадию, где здоровой формой была возможность сливаться, поглощать то, что говорит другой, прилипать к нему, не отделять себя от него и таким образом достраивать безопасность.
Феноменология человека, не прошедшего качественно это отделение, будет содержать элементы протестной активности и сепарации. Послание «Мама, я не хочу, отстань от меня, все плохо, что ты делаешь, кушать?» противоречиво: в нем одновременно содержатся и здоровым образом пройденный ранний период, и формирующийся следующий.
У взрослого человека с незавершенной задачей развития второго периода будут проявления и первого, и второго периодов. Развитие — это не переход из одной стадии в другую, где сначала есть только слияние, а затем только протест. Развитие связано с накоплением навыков, умений и форм взаимодействия. В более позднем периоде мы обнаруживаем и то, что было в первом, и то, что появилось во втором, и все предыдущие способы организации опыта. Это идея дополнения, дорастания, усложнения внутренней организации психической деятельности.
Человек, у которого актуальны протестные задачи второго периода, может хорошо сливаться и знает, что безопасность может быть выстроена в контакте и отношениях. Но одновременно ему как будто невозможно быть принятым в отношениях, когда он отвергает. Поэтому от мамы требуется способность принимать ребенка отвергающим.
Ребенок говорит: «Мама, я не хочу, я сам», — и это не значит, что мама плохая. Родители часто встречаются с мыслью: «Как же так? Я его любила, столько ему дала, а он теперь фыркает мне в лицо, отвергает, плюется и говорит, что я все плохо делаю». Но хорошее прохождение этого периода предполагает возможность быть принятым и поддержанным в реакциях сепарации, то есть отделения.
Таких реакций сепарации в течение жизни происходит много. Развитие предполагает обогащение опыта: способность проявлять протестную активность в среде и быть этой средой принятым. Хороший интроект, о котором шла речь на прошлой лекции, предположительно принимает нас на этом этапе в любом состоянии. Мы протестуем, говорим, что хотим что-нибудь убить, разнести, уничтожить, — и слышим: «Пожалуйста, ты хороший, ты можешь это чувствовать».
В примере прошлой лекции речь шла о принятии уничтожающей, протестующей, отвергающей сущности. Это одна из форм работы в терапии: мы пытаемся организовать точки, в которых человек принят со своими переживаниями. Но при работе с зависимостями важно разделять принятие переживаний и принятие действий.
Терапевту приходится выдерживать напряжение и попытки адресовать ему отвержение. Но в этот момент отвержение не направлено на терапевта как на субъекта: это некоторый текст клиента — «Прими меня с правом отвергать то, что ты даешь». Одновременно мы постепенно создаем условия, в которых отдельно корректируется поведенческая часть.
В реабилитационных центрах этот интроект приходится дополнять правилами и регламентом. Собственно, поэтому я начал лекцию с попытки вернуть пространству рамки нашего процесса. Рамки — это дополнение к хорошему интроекту. Да, я принимаю тебя отвергающим все, желающим уничтожить мир. Но одно мероприятие закончилось — давай перейдем к другому. А завтра в это же время снова поговорим про уничтожение. Я буду принимать тебя с этими переживаниями.
Взрослый человек, находящийся на этом этапе, может быть крайне неприятен окружающим, вызывать много протеста и злости. Это примерно как находиться рядом с подростком: с одной стороны, ярко, азартно, эмоционально, а с другой — злобно и агрессивно, все время хочется сделать какую-нибудь пакость. Такие описания соответствуют и переживаниям человека в этом периоде, и переживаниям, возникающим рядом с ним.
Эти переживания могут иметь комплементарный, взаимодополняющий характер. Если я нахожусь рядом с человеком, который хочет уничтожить мир, и сильно ему сочувствую: «Слава богу, я тоже хочу уничтожить мир», — это комплементарный тип взаимодействия. Взаимодополняющее переживание выглядит иначе: он хочет уничтожить мир, а мне страшно с этим иметь дело, потому что он может захотеть уничтожить вместе с миром и меня. Переживания рядом с человеком на этом этапе могут быть разными, но в любом случае они связаны с задачей этапа развития.
Третий этап, который предлагают аналитики и разные теории развития, Вайнхольды описывают как период независимости. Это период, когда ребенку важно быть самостоятельным и практически не замечать родителя: находиться в некоторой автономии, не замечать его реакции, потребности, того, что с ним происходит. Ребенок переживает собственную отдельность, законченность, автономию и способен оставаться один, как будто родитель ему не особенно нужен. Во взрослом возрасте этот период может выглядеть так, будто человеку не нужны отношения с другими: «Я могу все, я могу быть самостоятельным».
Затем возникает принципиально другой класс событий — возможность заметить другого человека. Возможность заметить человека своего пола, который по каким-то причинам ставит мне ограничения. Наличие этих ограничений во всех теориях развития описывается как формирование соотношения между инициативой и ограничением. Например, я проявил инициативу: «Вот эта мамина грудь — вот это мое». А папа говорит: «Не твое это. Уже не твое, все, потерял ты это. У тебя такое будет, но позже».
Такая идея помогает сформировать следующий уровень представлений: меня останавливает не просто некая функция, не просто то, что «это плохо», и не стыд за это. Формируется представление о вине, об обязательствах: «Я этого не должен делать, потому что на другом конце провода есть другой». Когда мы говорим о периоде формирования взаимозависимости, речь идет о формировании взаимодействия и отношений, в которых нам удается заметить, что рядом с нами не только яркая звездочка, но и другие звездочки. У них есть свои границы, права, желания, амбиции, свои области интересов.
Задача периода взаимозависимости состоит в том, что вроде бы можно обойтись без других, но почему-то другие все равно попадают в сферу моих интересов. И я вынужден их замечать. Конечно, можно пытаться этого не замечать, но более удачной формой становится возможность учитывать их границы и потребности, формировать собственные рамки во взаимодействии с другими. Только на этом этапе мы начинаем видеть другого. Задача данного периода — начать формировать представление о том, что рядом со мной такие же люди, как я.
Эта модель помогает понимать, какие задачи мы будем ставить для зависимого человека, причем зависимого в любой области. По сути, мы говорим о структуре задач развития и о последовательности, в которой их можно выполнять. Для психотерапевта эта последовательность имеет меньшее значение, а для терапевта зависимости — большее. Тяжелые виды зависимости требуют хотя бы на определенный период достаточно жестких рамок и ограничений.
Например, если я страдаю зависимостью от еды, мне предстоит быть ограниченным в еде. Мне необходимо принять идею, что лучше на какое-то время отказаться от привычного способа. Мы говорим об элементах 12-шаговой программы, о структурных методах, о необходимости в какой-то момент принять неизбежность отказа на некоторое время. То есть не решать задачу развития, а просто быть остановленным и согласиться с этим. Это один из способов работы с достаточно тяжелыми видами зависимости.
Созависимые люди, то есть те, кто зависит от поведения окружающих, от самих зависимых, кто обслуживает их и решает их задачи, крайне сложно принимают идею быть остановленными. Они пытаются заботиться несмотря ни на какие обстоятельства, продолжают делать свое дело и считают его очень важным и хорошим. Они приходят к специалистам, наркологам, психиатрам и говорят: «Сделайте с ним что-нибудь, потому что я не могу с ним ничего сделать, а вы, наверное, можете».
В этом смысле наиболее сложная задача терапии — работать с людьми, которые поддерживают зависимого человека в его страданиях и употреблении. Из точки созависимости кажется: «Я делаю очень святое, праведное дело. Я спасатель всего мира». А отказ от миссии спасения — отдельный и очень сложный вопрос. Здесь мы, очевидно, говорим о треугольнике Карпмана, состоящем из трех углов: спасатель, преследователь и жертва. Миссия спасателя выглядит слишком привлекательной, поэтому отказ от нее становится большой задачей.
Мы все, находясь в помогающей профессии, так или иначе касаемся этой идеи: нам приходится немного спасать. Один из способов выйти из такого действия — попытаться приостановиться в движении по этому треугольнику. Это можно рекомендовать при любых формах работы с зависимостью. Попытка остановиться в привычных способах действия — один из важнейших элементов работы. Дальше уже удается рассмотреть происходящее и вернуться к феноменологии.
Описывая феноменологию человека, находящегося в зоне взаимозависимости и не доисследовавшего этот период, мы, скорее всего, столкнемся с его вопросами: «Для чего мне другие? Как я могу с ними взаимодействовать? Что мне это даст? Зачем учитывать границы другого человека? Что будет, если я их не учту? Как я буду жить дальше с этим? Ведь я автономен, могу жить сам, уехать отшельником в Сибирь. Почему это плохой выбор? Зачем вообще люди?»
Эту область будут сопровождать удивление, растерянность, любопытство, злость в ответ на нарушение границ, интерес и все тот же вопрос: «Зачем другие?» Область автономии, в свою очередь, могут сопровождать переживания стыда — от того, что я очень плохой, — или, наоборот, величие и ярость от того, что я очень хороший. Феномены у людей, фиксированных на разных стадиях, будут различаться.
Но, еще раз повторюсь, чем позднее произошла остановка в развитии, тем полнее будет картина, которую вы наблюдаете у клиентов, предъявляющих симптомы зависимости. Ключевым здесь является понятие разнообразия реакций. Так же как одно из направлений развития духовности, о котором я вчера говорил на круглом столе, — развитие внутреннего мира в сторону освобождения от созависимости — способствует многообразию и расширению форм психической деятельности, так формирование зависимых паттернов, наоборот, ведет к ее сужению.
На вопрос о том, что убийца говорит: «Прощается моя жертва», — можно ли понимать это как прощение мамы, я бы ответил так: содержательная трактовка текста клиента имеет вторичное значение. Если мы аналитически рассматриваем происходящее, то действительно можем говорить о репарационном жесте, о важности простить некоторый объект, символическую маму. Но важно, чтобы феномен прощения в любом случае был пережит. Сначала разворачиваются ярость, ненависть, злость, а затем появляются прощение, грусть и тоска по поводу того, что по-другому жить невозможно, придется простить. И находятся внутренние мотивы, которые позволяют этому произойти.
Принятие собственного бессилия происходит в той точке, где мама перестает делать все, чтобы снизить тревогу, где она оставляет какую-то часть потребности неудовлетворенной. Ребенок уже подрос, способен выживать: он хорошо питается, хорошо поел, но требует еще. Этот период начинается в той точке, где мама уже знает, что ребенок способен жить и в целом хорошо себя чувствует. Его система ожиданий растет быстрее, чем возможности мамы, и тогда появляется фрустрация, недоудовлетворенность.
Здоровым образом этот этап проходится тогда, когда мама остается достаточно живой, присутствующей, заботливой и помогает ребенку пережить фрустрацию. Она как будто говорит: «Я замечаю, что тебе плохо, я реагирую, я продолжаю жить, я тебя не отвергаю. Я не распадаюсь от того, что начинаю чувствовать себя плохой из-за самой идеи, что я что-то недоделала».
