Ну, Ира, тогда, наверное, мы сделаем следующий кусочек. Я обозначу несколько важных, на мой взгляд, направлений сегодняшней лекции, пожелаю всем хорошего рабочего дня и отбуду по техническим вопросам.
Одна из задач, которые мы планировали на эту лекцию, — обозначить ценность и начало способов формирования идентичности, исходя из её природы. Природа формирования идентичности — в отзеркаливании, в присвоении того, что мы наблюдаем у других рядом с нами. То есть в процессе контакта мы замечаем и присваиваем феномены, которые могут касаться нас, то, что нам поначалу возвращают другие. Затем мы начинаем замечать это как часть себя, как часть собственного процесса, собственной личности, как уже присвоенный феномен. Одно из направлений нашей сегодняшней работы — начать этот процесс замечать и осознавать.
Ещё один процесс, прямо сопряжённый с формированием идентичности, — это зависть в хорошем смысле, хотя зависть может быть и разрушительной. Зависть в хорошем смысле позволяет присваивать вещи, способы, свойства, которые я могу заметить у другого, и делать их частью собственной идентичности. В народе, конечно, различают белую и чёрную зависть. Если перевести это на язык терапии, белая зависть — это когда я понимаю, что хочу того же, что есть у другого. А чёрная зависть — это когда я хочу, чтобы у другого этого не было. Это уже достаточно злое отношение к другому, поэтому её и называют злой завистью.
Когда мы говорим о присвоении чего-то, что есть у других, например через механизм зависти, можно сказать, что это уже в некотором смысле есть у человека, потому что он способен это замечать. Но зависть как событие может разворачиваться и в аннигиляционной, токсичной форме: не присваивать, а отвергать, конкурировать. Позавидовал, обесценил, уничтожил. Такой феномен тоже возможен: можно «грохнуть» другого, а можно — себя. Например, в религии зависть иногда называется адом на земле: начинается самоедство — «вот это есть у другого, а я этого не достиг, никогда не достигну, я плохой». Разворот зависти на себя тоже является травматическим событием.
Ещё одна важная тема сегодняшней лекции — устройство границ в контакте: замечание этих границ, отличие рамок от границ, то, что по сути помогает нам строить контакт. С вашего позволения, на этом моё выступление сегодня приостановлено. Желаю вам хорошего дня и до встречи. Спасибо.
А я ещё хотела поговорить о том, как относиться к маме, как материнские траектории на нас влияют и в чём именно. Когда нас воспитывали родители, условия были совершенно другими, чем те, в которых мы сейчас воспитываем или будем воспитывать своих детей.
У меня есть знакомый психоаналитик, который проходил личный анализ. Он пришёл к маме и сказал: «Мама, расскажи, какие у меня в детстве были травмы, хочется это с тобой обсудить». Мама растерялась: «Не знаю, в детстве травм не было». Потом у него родился ребёнок, пришла бабушка помогать и сказала: «Ни в коем случае вечером и ночью ребёнка не кормите». Он удивился: «Мама, ты что, меня ночью не кормила?» Она ответила: «Ну да, не кормила». «И как?» — «Ты мне всё время спать не давал и плакал, а я почему-то не могла понять почему».
В этой ситуации можно обвинить маму. Но если посмотреть на то, что было тогда, воспитание по методикам и кормление по расписанию были очень распространены. Это было связано в том числе с семейным и государственным контекстом: нужна была рабочая сила, в том числе материнская. Мама работала, дети в раннем возрасте отдавались в ясли, а там всё было чётко: кормление по расписанию, график. Общество это культивировало и достаточно сильно поддерживало.
Сложность матерей того периода заключалась ещё и в культе идеальности. Мама должна была быть идеальной во всём: хорошей хозяйкой, чтобы дома было очень чисто, внимательной и хорошей матерью, а ещё реализовываться на работе, на заводе или где-то ещё. Те времена характеризовались дефицитом вещей и многого другого. У нас же картина уже не дефицита, а переизбытка: много игрушек, вещей, всего. И это тоже существенно меняет ситуацию.
Иногда мы слышим от своих матерей, что им в своё время было тяжело, и принимаем это на себя, пугаемся чего-то. Хотя, если посмотреть по факту, сегодняшняя культура поддерживает возможность выбирать: идти работать, сидеть дома с ребёнком, заниматься самореализацией. А в те времена акцент всё-таки ставился на том, что женщина должна успевать везде и делать, грубо говоря, всё.
В жизни нас контролирует время. Есть ощущение, что жизнь идёт своим ходом и всё надо успеть. Например, ребёнка надо родить до определённого возраста, потому что, если не родишь до этого возраста, возможности может уже не быть. Тогда остаётся либо принимать факт, что чего-то в жизни не достиг или не успел, либо включать различные формы творческого приспособления, которые сейчас существуют: например, приёмные дети, суррогатное материнство. Формы творческого приспособления вообще-то есть.
Если говорить о биологических и приёмных детях, разница всё-таки есть. У родителей приёмных детей зачастую возникает большое чувство ответственности перед другими за воспитание этого ребёнка. Они заявили: «Я родитель», — и тогда нужно соответствовать. Если ребёнок биологически мой, я могу, например, доесть за ним. Если ребёнок приёмный, иногда выпадает этот элемент близости: ощущение, что я не могу просто доесть за ним. Такие вещи тоже присутствуют.
Мы говорили о формировании идентичности, в том числе материнской. В народе культивируется мысль, что матерью становятся сразу: родила ребёнка — и сразу мама, которая должна всё чувствовать и всё понимать про ребёнка. На самом деле формирование материнской идентичности проходит определённые этапы. То, что называют интуицией, то, что мама догадывается, приходит опытным путём. Плачет ребёнок: покормила, успокоился — значит, хотел есть. Плачет: дала есть, а он не хочет — значит, возможно, болит животик или нужно включить что-то другое. Так постепенно приходит понимание того, какая я мама и что происходит с ребёнком.
Формирование материнской идентичности идёт достаточно неустойчиво, поэтому мамам важна поддержка. Кроме того, мамы часто хотят, чтобы ребёнок получал такую же форму заботы, какую они сами ему дают, и чтобы отцы тоже давали такую же заботу. Я в этом месте не исключение.
Когда мама хорошо знает, каким должен быть мальчик, с мужчинами всё равно приходится советоваться о том, каким должен быть сын. Не знаю, как это срабатывает, но здесь есть какая-то эдипальная проблематика: какой Эдип, главное, чтобы мамочку любил.
На Новый год муж сказал: «Слушай, я не знаю, что тебе подарить». Я ответила: «Хочешь эксперимент?» Он согласился. Я позвала сына: «Тимох, тут папа не знает, что маме подарить на Новый год». Он повернулся и говорит: «Конечно, украшение». И я думаю: «Ну вот как так происходит, что сыновья так чётко попадают в то, чего хочется или что необходимо?» Муж посмеялся, конечно, сказал, что придётся выделить больше ресурсов. Я знаю, что, если бы позвала дочку, включился бы тот же процесс, только наоборот: она точно подсказала бы, что нужно папе и что ему подарить на Новый год.
По исследованиям, существуют довольно чёткие требования и критерии того, что должна делать женщина и что должен делать мужчина: быть сильным, зарабатывать — такие стереотипные вещи. «Терпеть женщину», — как говорят. Или просто лежать на диване и ломать стереотипы.
В советское время об отцовской роли говорили, что отец характеризуется тремя «Т»: тапки, телевизор, тахта. Для меня это во многом связано с тем, что после войны мужчин не было, и женщины взяли на себя всё, что только можно. Мужчин таким образом просто задвигали.
Сейчас, наоборот, идёт возврат к отцовской фигуре. Пять-шесть лет назад у нас появился украинский День отца. День матери существовал всегда, а День отца появился сравнительно недавно. Сейчас много терапевтических групп и клубов для родителей, именно для отцов, где есть некая мужская энергия и где они разговаривают о своих мужских сложностях в воспитании или невоспитании ребёнка. Отцовские чувства к ребёнку и отцовская идентичность точно так же приобретаются, как материнские. Для этого нужны определённый этап, время и действительно любопытство.
Это связано и с темой отвержения. Для ребёнка важен опыт отвержения, да и не только для ребёнка. Вот я сейчас читаю лекцию и отвергла часть тренерской команды: хотела читать её с Серёжей, но сейчас читаю сама. Нельзя сделать выбор и ничего не отвергнуть. Я выбрала быть здесь, на лекции с вами, потому что это для меня ценно, а не быть сейчас дома с семьёй. Получается, я какие-то вещи отвергаю.
То же важно и для ребёнка — приобретение этого навыка. Когда какая-то его потребность получает отвержение: например, мама не хочет сейчас с ним играть. Это реальность. Если ребёнок не получает такого опыта, ему потом сложнее столкнуться с отвержением во взрослом мире. Если его никогда не отвергали в семье, а потом он пришёл куда-то и вдруг оказался отвергнут, это может очень травматично переживаться.
Я часто замечаю это в эфирах, и в терапии это очень хорошо видно: больше всего претензий обычно к кому? К маме. Случается какой-то эпизод с ребёнком — выходит мама, и весь зал её чехвостит по полной. Выходит отец — все как-то успокаиваются. У меня всегда было возмущение: как так? То же самое в терапии: женщина-терапевт отгребает за все материнские, женские фигуры, которые были в жизни клиента. А мужчина-терапевт вызывает какое-то красивое ощущение вдохновения, надежды и чего-то ещё.
Один аналитик, фамилию которого сейчас не вспомню, издал две книги в двух томах. Одну назвал «Он», вторую — «Она». Как вы думаете, какую книгу раскупили? В большинстве раскупили «Он». Аналитик объяснил это так: в жизни девушки отец присутствует, но в какой-то момент начинает отдаляться. Когда девушка созревает, в отношениях возникает смущение, и отец отходит на второй план. У девушки появляется ощущение, что она ничего не знает про мужской мир. Из этой потребности она пытается узнать, где взять этот источник: заметить мужчину, который находится рядом, открыть книгу, почитать о нём — может быть, там будет какая-то выгодная, подходящая инструкция.
«Он» и «она» — это то же самое в контексте воспитания. Шутка, конечно, в том, что мужчина про женщину знает в принципе всё. Кто у нас в семье воспитывает детей? Мама и бабушка. Кто воспитывает мальчика в садике, в школе, в университете? В большинстве педагогического состава всё равно женщины. Мальчик, проходя этот путь, сталкивается с разными женщинами и понимает, как ему с кем быть.
Как-то нужно было провести мероприятие в школе. У меня есть увлечение: я работаю с курсантами. Я попросила выделить курсантов для мероприятия, и мне дали мальчишек. Я сначала удивилась: «Боже, мальчишки в школе, что мы там будем делать?» А потом поняла, что это попало как раз в десятку. Дети настолько скучают по мужскому вниманию.
В интернете много смешных картинок о том, что можно делать с мамой и чего нельзя с папой. Например, прогулка с мамой: все детки тихонечко идут. Прогулка с папой: все скачут друг через друга, веселятся, стоят на голове. Но, с другой стороны, важно уважать позицию другого. Мне как маме кажется, что сына нужно воспитывать так, а папе кажется, что совершенно по-другому. И здесь важно договариваться, обсуждать, что мы всё-таки хотим вложить в ребёнка, с уважением относиться к отцовской позиции так же, как к материнской.
Оставлю десять минут на ваши вопросы.
— Мне интересна идентичность: как разбирать её на подтемы? Например, я характеризую другого человека как «стену» и постоянно ощущаю эту стену. Как понять: это действительно его свойство или я привношу что-то своё, проецирую?
— Если ты замечаешь это в другом, значит, это есть и в тебе. Проекция как раз позволяет этому происходить. Если развернуть проекцию и вернуть её себе, становится понятно, что твои глаза смотрят на человека именно таким образом. Это есть в тебе, но происходит всё во взаимодействии с другим человеком. Важно читать это не как «она действительно такая», а как вопрос: «Я так себе фантазирую? Я вижу только своё?»
Проекция и перенос — это когда вы сидите, например, в группе, кто-то начинает активно вторгаться в пространство, и вы ощущаете по отношению к этому человеку сильное раздражение, будто он «ядовитый». Это может быть связано и с тем, что происходит сейчас, и с тем, что вы переносите на него собственный опыт.
Есть гормональная, биологическая составляющая, которая может быть первична и не меняться. А есть половая идентичность, которая в течение жизни может меняться. Например, подростковый интерес может перерасти в гомосексуальную идентичность, а потом — в гетеросексуальную. Это изменяющийся процесс.
Если мы говорим о гормональном исследовании, его результаты могут быть неизменными в течение жизни. Но могут быть интересы, определённый опыт, например первый сексуальный опыт с человеком своего пола. Тогда можно говорить о бисексуальной ориентации, но и она может меняться.
Как это начинает формироваться? Во многом зависит от среды, в которую попадает человек. Если среда поддерживающая, если в ней меньше стыда и больше принятия, человеку легче присоединиться к своим переживаниям и проявлять их. Если стыда много, если фон непринимающий, человек будет это скрывать и подавлять. Многие вещи блокируются именно стыдом: «Пусть этого не будет, пусть будет как-то иначе». Тогда инверсивные переживания не размещаются, не предъявляются, не находят своего места.
Идентичность очень важна, потому что идентификация собственной гендерной идентичности — одна из базовых задач. Пол — одно из первых обстоятельств, с которыми сталкивается ребёнок. Даже в роддоме на руку маме вешают бирочку: мальчик или девочка.
Есть два понятия: пол и гендер. Пол — биологическая вещь, которую обозначают в роддоме. А гендер формируется в процессе социализации, это социальный пол.
На группах можно обсуждать, что человек уже принёс в отношения, какие состояния уже проживает. У меня в практике есть две девушки, которые вместе воспитывают мальчика. Интересно наблюдать, кто и что приносит в эту семью. Я думаю, что в Советском Союзе тоже было много семей, где фактически присутствовали только мама и папа в своих функциях, хотя роли могли распределяться по-разному.
В каком возрасте ребёнок начинает понимать, мальчик он или девочка? Обычно это проявляется уже в детском саду, примерно в три года. Ребёнок может сказать: «Я не надену колготки, потому что их носят девочки», или: «Я не надену эту шапочку, я видел, что такие носят девочки». Дети ходят вместе в туалет, замечают телесные различия и спрашивают: «А почему у меня этого нет? А что это у тебя такое?»
В этот период у ребёнка нередко возникают страхи: будто у него что-то отрезали или, наоборот, что-то может вырасти. Тогда важно спокойно обсуждать, в чём различия между мальчиками и девочками. Хорошо, когда эти вопросы возникают в детском саду: дети начинают рассматривать, чем они отличаются друг от друга. Если это не сопровождается насилием или принуждением, это не требует коррекции. Это часть развития сексуальности, игра, в которой дети исследуют различия.
Родителям часто рекомендуют, чтобы дома были зеркала, в том числе зеркало в ванной во весь рост. Ребёнок может видеть себя, узнавать своё тело, замечать, какой он вообще, каким себя ощущает. Хорошо, если зеркало есть и в комнате, чтобы можно было рассматривать себя и своё тело.
Дальше идёт процесс выбора: хочу ли я представлять себя мужчиной, какие у меня отношения с мужчинами; хочу ли я представлять себя женщиной, какие у меня отношения с женщинами. Но нельзя делать выводы об ориентации только из особенностей поведения.
Например, ко мне пришёл парень, который считал себя гомосексуалом. Стали прояснять, откуда он это взял. Он сказал: «Мне нравятся слезливые песни, я мягкий». Я ответила: «А если я люблю носить штаны и мастерить, то я тоже уже кто-то определённый?» Такие вещи сами по себе ничего не определяют.
Важнее другое: на женскую или мужскую фигуру я возбуждаюсь, какой у меня сексуальный опыт, какие отношения мне нужны. При этом мужчина вполне может развивать свою женскую часть, а женщина в каких-то ситуациях может становиться отцовской фигурой. Это не означает, что с ориентацией или идентичностью обязательно что-то происходит.
Если у одного из родителей есть сильные переживания по поводу пола ребёнка или выбора ориентации, это будет транслироваться даже без слов. Ничего не говорится, но достаточно поднятой брови, интонации, напряжения.
На консультацию привели мальчика четырёх лет. Родители боялись, что он вырастет гомосексуалистом, потому что он не мог играть с мальчиками в садике. Но это был родительский страх, который запускал фиксацию на теме. При этом сложность ребёнка могла быть совсем в другом.
По большому счёту, в каждом из нас есть и мужская, и женская идентичность. В течение жизни мы постоянно оказываемся в разных ролях: иногда больше в мужской позиции, иногда — в женской. Но важно, чтобы различия между родителями не расщепляли ребёнка.
Расщепление возникает, если, например, папа объявляется хорошим, а мама — плохой. Но если папа строгий, а мама мягкая, это не расщепляет. Папа может разрешать смотреть страшные фильмы и спокойно относиться к тому, что в них происходит, а мама может больше пугаться и закрывать ребёнку глаза. Это разные позиции, разные способы быть рядом.
Мужской мир действительно отличается от женского. Когда девочка гуляет с мамой, мама может сказать: «Какая у тебя красивая юбочка». Папа может предложить: «Давай я тебе в баскетбол поиграю». Это разные способы контакта с ребёнком.
Я, например, понимаю, что не очень спокойно отпускаю свою дочь-подростка в баню. Она домашний, вполне нормальный ребёнок, но, имея свой опыт лагерной жизни, я проецирую на неё себя. Поскольку я психолог и мама, я понимаю, что это моя проекция. А отец в такой ситуации может переживать другой страх: что её изнасилуют, что с ней что-то случится.
Вопрос о том, можно ли надевать эту юбку или нет, родителям важно решать вместе и не в присутствии ребёнка. Нужен общий взгляд. Если его не будет, ребёнок начнёт манипулировать: «С этим лучше идти к маме, а с этим — к папе». А ещё он может сталкивать родителей лбами.
