Тревога относится к числу практически основных тем не только гештальтерапии, но вообще психотерапии, психологии и структуры человеческого бытия. Не случайно исследования тревоги у философов и экзистенциалистов ничуть не меньше, чем у психотерапевтов или психологов. О тревоге много писал Кьеркегор, о страхе смерти и тревоге — Хайдеггер. Понять смысл тревоги пытались многие основатели и мэтры психологии и психотерапии. Очень обширные исследования на этот счёт принадлежат Фрейду.
От Фрейда достаточно чётко пошло разделение на тревогу как патологический феномен — беспокойство, сильный дискомфорт, причину обращения за помощью, тревогу, которую мы не можем сдерживать, связывать и анализировать, — и тревогу как нормальный сигнальный феномен, регулятор поведения. Фрейд ввёл понятие сигнальной функции тревоги. Нормальная тревога совершенно необходима человеку для ориентации в среде, для различения опасности и безопасности. Если человек по каким-то причинам теряет способность использовать тревогу как сигнальную функцию и механизм регуляции поведения, он обрекает себя на саморазрушающее, рискованное и ведущее к смерти поведение.
Как ни странно, весьма неприятный феномен тревоги несёт для нас очень значимую адаптивную функцию: функцию выживания в среде и проверки среды на предмет опасности и безопасности. Я много думал над синонимами тревоги, и это любопытная вещь. В немецком языке тревога и страх обозначаются одним словом — Angst, в английском аналог — Anxiety. Всё это происходит от латинского корня, примерно звучащего как Engs, — слова, обозначающего сужение течения, стремнину реки, текущую в узком русле, как Черемош в некоторых местах, где энергия потока сдавлена берегами и поэтому значительно сильнее.
Это важно для понимания тревоги в регуляции человеческого поведения и самочувствия. Тревога обычно представляет собой сужение свободной циркуляции энергии в каких-то узких местах. Мы часто чувствуем её телом — как дискомфорт в тех участках тела, где есть циркулярные мышцы: в зрачке, горле, диафрагме, сфинктерах прямой кишки, уретры, мочевого пузыря. При повышении уровня тревоги эти мышцы сокращаются: тревога выполняет мобилизационную функцию.
Если вернуться к языковым корням, тревогу в большинстве славянских языков — русском, белорусском, польском — можно связать с «небеспекой», небезопасностью. Но точное феноменологическое описание тревоги дать невозможно: у неё множество видов и подвидов. В целом тревогу можно определить как состояние диффузного напряжения с негативной эмоциональной окраской, с избытком энергии и с неопределённой проекцией угрозы в среде. Человек фантазирует об опасности, но угроза остаётся неизвестной, рассеянной.
Как только мы узнаём объект, порождающий тревогу, например чёрного котика, и навешиваем на него эту проекцию, нам сразу становится легче. Мы обретаем объект, на который можно тревогу направить. Это может быть человек, кажущийся угрожающим: у него подозрительное лицо, он не так думает, не так одет, не тот цвет волос, национальность, пол или возраст, он странно смотрит. Как только тревога навешивается на человека, мы получаем уже не тревогу, а страх, фобию — и возможность избегать объекта фобии. Тревога отвратительна тем, что она рассеяна в среде и избежать её невозможно. Большинство патологических феноменов и дискомфортов связаны либо с самой манифестной, осознаваемой тревогой, либо с осознаваемыми и неосознаваемыми способами её избегания — защитными механизмами, которые тоже формируют симптоматику.
С тревогой вообще очень многое связано в психотерапии и психиатрии. Большинство психотропных лекарственных средств относится к разряду транквилизаторов, так называемых анксиолитиков, то есть средств, снижающих тревогу. Значительная часть современной психофармакологии обслуживает потребность в снятии человеческой тревоги. Большинство госпитализаций в психиатрические стационары, по статистике, связано с теми или иными формами тревожного синдрома. Тревога может простираться от лёгкого неопределённого диффузного беспокойства до выраженной паники, психомоторного возбуждения, ужаса, ажитации, требующих экстренной госпитализации. Во всём мире в структуре стационарных госпитализаций доминирует тревожный синдром — состояние, при котором уровень тревоги превышает возможности самостоятельной регуляции поведения и дезорганизует его.
В психотерапии мы обычно не имеем дела с тревогой высокой интенсивности: это прерогатива психиатрии. Мы работаем с тревожными состояниями низкой, реже средней интенсивности. Когда человек говорит: «Меня нечто тревожит, я тревожусь», — важно различить, с чем мы имеем дело. Если человек тревожится в группе, ведущий может предложить ему осмотреться, поискать внешний стимул тревоги и заметить, что с ним происходит. Возможны два варианта: человек либо находит кого-то или что-то, на что реагирует, либо не находит.
Соответственно, имеет смысл различать ситуационную тревогу, когда угроза может быть реалистической. Если вместо котика появится гремучая змея, тревога с фобической реакцией и бегством будет совершенно нормальной. Или если появится голодный тигр и начнёт плотоядно озираться, это не фантазийная тревога, а реалистическая ситуация. Пусть тигр ещё никого не съел, но если он озирается и облизывается, у нас возникают фантазии, что он выбирает себе добычу. Эти фантазии и заставят нас бежать: здесь действует внешний фактор.
Преимущественная сила среды может уничтожить границы человека и растворить его в себе. Тогда возникает страх быть поглощённым средой, особенно темнотой. У одной женщины такое состояние длилось около трёх дней. На третий день тревога и напряжение начали спадать, а на пятый-седьмой день она описывала ощущение необычайного блаженства и слияния со средой, именно с морской средой. Дальше всё было хорошо: она находилась в состоянии благостной эйфории. Это похоже на то, что буддисты описывают как просветление, а христианские аскеты и святые — как единение с Богом: очень благостное, мощное, ресурсное состояние. После этого она здорово изменилась, стала мягче и увереннее в себе.
Но это очень опасные эксперименты. В каком-то смысле именно этому Иисус подвергал себя в пустыне сорок дней, преодолевая искушения дьявола. В Библии это достаточно хорошо описано. Этот эпизод любопытен потому, что Иисус боролся с внутренними искушениями, сомнениями, внутренним беспокойством. Однако если у человека есть тенденции к недержанию психических границ, диффузной идентичности, распаду, высок риск, что распад действительно произойдёт. На такие радикальные эксперименты ещё надо решиться.
Даже в лабораторных исследованиях эксперименты с изоляцией и одиночеством часто заканчиваются реактивным психозом испытуемого. Люди сидят в пещерах или сурдокамерах, начинают слышать голоса, видеть то, чего нет, галлюцинировать. Это подтверждает, что человек — социальное животное, ему нужен другой. Если другого нет, человек создаёт его из собственной психики, через образы. В замечательном фильме с Томом Хэнксом «Изгой» почтальон попадает на необитаемый остров, мучается от одиночества, находит баскетбольный мяч, разрисовывает его и начинает с ним беседовать, вступать в диалог. Для чего? Чтобы не сойти с ума. Другой дан человеку во избежание полного психического распада: через присутствие другого можно удерживать собственные границы. Это прямое указание на один из способов снижения тревоги.
Правильнее говорить не о единственно верных типах тревоги, а о способах трактовки тревожных состояний и их обозначениях. В разных психотерапевтических метафорах тревогу понимают по-разному. Но гештальтерапия и психоанализ в целом сходятся в описании трёх форм тревожных состояний. Речь идёт о тревоге, которую мы носим с собой и которая не зависит от ситуации: ситуация лишь обостряет её или, наоборот, снижает. Внутри мы всё время генерируем эту тревогу, а контекст определяет её интенсивность.
Первая форма — так называемая базисная тревога, тревога бытия, или экзистенциальная тревога. Фрейдисты называли её свободно плавающей тревогой — непонятно откуда возникающей. Экзистенциалисты связывают её с тем, что человеческая жизнь представляет собой сплошную череду опасностей и что человек, осознанно или неосознанно, знает о собственной грядущей смерти. У животных такой тревоги практически нет: у них она носит ситуационный характер. У кролика она появится, когда к нему будет приближаться питон, и может достигнуть такого запредельного уровня, что кролик от тревоги парализуется. Питон подкрадывается, а кролик уже психологически мёртв — остаётся только открыть пасть и схватить его.
Это витальная тревога, тревога за жизнь. Её сигнальная функция — инстинкт самосохранения. В группах и индивидуальных отношениях мы проживаем её как фазу безопасности. Она отражает базисную потребность жить в безопасности и комфорте, иметь безопасные условия для бытия. В первый день любого интенсива она обычно зашкаливает: новое место, новые порядки, новые дискомфорты, к которым надо адаптироваться, новые люди.
Для первобытного человека любой незнакомец был либо пищей, либо врагом. Актуализировались инстинкты каннибала и убийцы: чужака могли использовать как обед для всего племени, но и он сам мог первым перекусить встречного. Поэтому возникает тревога не на жизнь, а на смерть. Непонятная пещера, скорее всего отравленная еда, ядовитые насекомые, подозрительные люди — всё раздражает. Но раздражение — это социализированная злоба, лютая ненависть, нормальная агрессия. У слова «раздражение» корень «дрожать», возбуждение; а у «дрожать» более глубокий корень — «раж». Войти в раж — значит войти в возбуждение, почти в охотничий азарт. За раздражением часто много возбуждения охотника, преследующего жертву. Если уйти в древние пласты человеческой психики, за фразой «ты меня раздражаешь» может стоять желание взять дубину, проломить череп, перегрызть горло и съесть — чтобы не раздражал, а насытился.
Поэтому в первый день уровень витальной тревоги может быть запредельным. И самое неприятное в ней то, что источник невозможно определить: опасно всё — происходящее, место, мир, звук. Почему опасно? Потому что незнакомо. В древних славянских верованиях, а также в африканских и, вероятно, у многих других народов, существует представление, что духи леса, гор и злые демоны опасны до тех пор, пока мы не знаем их имён, не можем их назвать.
Во многих языческих, дохристианских верованиях этого края таких представлений очень много. В фильме «Тени забытых предков», глубоко антисоветском по своей сути, действие происходит именно в этих местах. Там звучит древний славянский диалект, ещё более глубокий, чем местный гуцульский; насколько я помню, фильм переводится на русский, а в современной версии есть украинский подстрочник, потому что на слух речь почти невозможно понять. В фильме показан момент через несколько десятилетий после крещения Киевской Руси, когда христианство только начинало сюда доходить. Жители предстают совершенными язычниками: мир гор и ущелий для них нашпигован духами, демонами, астральными, трансперсональными сущностями. Каждому нужно либо принести жертву, чтобы отстал, либо произнести заклятие, что-то вроде «Чур меня», потому что чур, точнее щур, — тоже один из демонов.
Она после этого как-то органически снизилась, интеллектуально стала послабее, хотя была очень шустрая бизнесменша, сама экономист. Несколько погрубела, стала материться. Водку она и раньше пила, а тут стала совсем брутальной. И думаете, это её отвадило? Ничего подобного: всё то же самое, продолжает тот же будильник. Если человек переходит грань и находит псевдоспособ справляться с тревогой смерти, он начинает творить со своей жизнью очень странные вещи: либо прямо самоубийственные, либо парасуицидальные.
Можно ведь и мягче: например, постоянно есть какие-то таблетки от тревоги. По пачке реланиума в неделю — и безмятежность будет полная. В этом плане я бы всем рекомендовал регулярно принимать Прозак, раздавал бы его как витамины. Хороший, добротный, проверенный американский антидепрессант. В Америке он действительно стоял в аптеках почти как витамины: люди покупали и принимали сколько хотели. Отравиться им невозможно: чтобы отравиться, надо съесть 800 капсул и сидеть с ними в желудке. Тревогу он хорошо редуцирует, депрессия проходит.
У них даже была издана книга «Нация Прозака». Американская ассоциация психиатров и психоаналитиков взбеленилась: народ перестал ходить на приёмы к психиатрам, пошёл в аптеку, купил антидепрессант — и живёт на здоровье. Доходы снизились. Даже чтобы рецепт выписать, нужно заплатить доктору долларов 30–50 за десятиминутную беседу, после которой он даст рецептик на Прозак. В итоге они добились запрета свободной продажи и перевели его в разряд рецептурных средств. Совершенно напрасно: никаких психотропных эффектов он не даёт, вреда никакого, одна польза. Это был конфликт с частной практикой американских психиатров и психоаналитиков: они очень обиделись на Прозак. А зря.
В Украине он производится под великолепным названием «Флуоксетин КНП», стоит копейки — по-моему, где-то два–два с половиной доллара. Одной упаковочки хватает недели на две. Вот вам новая нация Прозака, и не нужны никакие дистантные программы.
Есть замечательный фильм, я забыл название, не «Эквилибриум» ли. Постапокалиптика: там прозий — смесь либриума с Прозаком — и вся нация обязана два раза в день ширнуться этим Прозаком. Если ты не ширнулся, тебя как минимум расстреливают, как максимум сжигают заживо. Казни транслируются по телевидению, потому что это измена Родине, угроза национальной безопасности. Фильм замечательный, такие перспективы хорошие открывает. Страна называется Либрия: это намёк на либриум, американское название элениума, и игра слов — Либрия почти как «свобода». Вся страна посажена на психотропы и клёво себя чувствует.
Но тревога смерти витальная — как с ней справляться? Да никак. Её можно только переживать, тестировать реальностью, исследованием пространства. Это тревога нового, то самое возбуждение, которое двигает нас вперёд. Здесь есть амбивалентность: как дети справляются с этой тревогой? Мы все когда-то были детьми и, наверное, помним ночные походы на кладбище. Замираешь от тревоги, но с друзьями вечером идёшь на могилки: в двенадцать часов, говорят, там до трёх восстанут. Сегодня идём на кладбище — страшилки, сказки. Если летом у бабушки в деревне, то обязательно надо ночью пойти на деревенское кладбище, потому что с ним связаны легенды о местном вампире, чёрной руке, чёрной даме, белой даме.
В Беларуси есть замок, где, по преданию, женщину, не вовремя появившуюся на глазах князя, который был не в духе, взяли и живьём замуровали в стену строящегося замка. Теперь она в виде белой дамы раз в году выходит по ночам. Те, кто её увидел, с трудом сохраняют рассудок, многие сходят с ума; вокруг этого множество легенд. Это мифология, связанная с жизнью и смертью, взрослый эквивалент посещения кладбища.
Обратите внимание: во взрослой жизни экскурсионными объектами чаще всего становятся гробницы, могилы и памятники — по сути, памятники на могилках. Тутанхамон, Кеопс — это всё могилы. Я уже не говорю про Ленина: могила с открытым гробом в центре столицы большого культурного государства. В центре города — могильник. Мало того, не языческий могильник: стоит зиккурат, в нём стеклянный гроб, прямо как спящая красавица. Люди десятилетиями ходили созерцать труп нормального атеиста. Смешно же: ходить поклоняться мумифицированному трупу — даже египтяне до такого не додумались. Они хотя бы прятали мумию, обеспечивали покой, запаковывали как положено, помещали в гробницу, в пирамиду — и попробуй достань её через тысячи лет. А тут ходи и смотри.
Это такая наивная детская форма отрицания смерти, идея бессмертия: смотрите, труп не разлагается, значит, в любой момент восстанет из мёртвых. «Он всем нам дедушка был», хотя у каждого был свой дедушка. «Я его в гробу видал» — здесь эта фраза приобретает прямой смысл: действительно видал его в гробу. Посещение мавзолея — это затянувшиеся на несколько десятилетий похороны.
Любое партсобрание, с точки зрения психоаналитика, имеет символику бесконечных поминок. Бесконечно вспоминают Ленина: красная скатерть, графин с водой — эквивалент бутылки водки, стакан, бюстик, портретик. Комсомольское собрание — тоже затянувшиеся молодёжные поминки, всё никак не кончатся. Это интересные игры большевиков со смертью. Они боролись с тревогой смерти призывами жизнь за Родину отдать, за кого-то пожертвовать. Жизнь советского человека имела цену не больше партбилета, а партбилет ценился дороже жизни: утратил партбилет — сразу стреляйся или бросайся с обрыва в реку. Такие были игры.
При этом люди называли себя атеистами. Ремарк хорошо писал, что в окопах нет атеистов; у него есть такая короткая фраза в «На Западном фронте без перемен». Хемингуэй был того же мнения — человек весьма брутальный, депрессивный, лишённый чувства опасности, у которого в какой-то момент инстинкт смерти победил инстинкт жизни, и он совершил суицид.
Вторая форма тревоги возникает при приближении другого и, как ни странно, после установления с ним контакта и связи. Человека посещают мифологические, психотические идеи: будто он будет растерзан чудовищами и монстрами, поглощён, разорван на части. Это идеи шизоидного поля, водянистости. Психотические идеи — в принципе медицинское название мифологического мышления первобытного человека. Если читать древнегреческие мифы или мифы многих народов об образовании мира, первых людях, они очень похожи на сюжеты психозов.
Например, все сюжеты Лукьяненко откуда взяты? Из приёмного покоя психбольницы имени Кащенко в Москве, где он 15 лет работал врачом приёмного покоя и наслушался рассказов сумасшедших. Это содержание так называемого бреда: манихейский бред о добре и зле, противостоянии, демонических сущностях. Он просто взял бредовые конструкции и переложил их в литературный стиль.
И «Гарри Поттер» тоже был написан Роулинг для племянницы или племянника, страдавшего шизофренией, ранним детским аутизмом, как реабилитирующее чтение для душевнобольного ребёнка. Да что вы смеётесь? Это правда. Конечно, психотические сюжеты нравятся всем, поэтому мы любим ужастики, фильмы про апокалипсис, демонов. Успех Голливуда обеспечен именно этим.
Сепарационная тревога — это тревога разделения. Преодолеть её означает психологически повзрослеть, сформировать границы, отстаивать их, стать способным переносить одиночество и отвержение. Тревога отделения много раз сопровождает нас в жизни: когда идём в садик, в школу, когда нас оставляют одних, когда остаёмся в больнице и отделяемся от семьи. На интенсиве она вспыхивает особенно мощно: мы прерываем связи с родными и близкими, с родителями, детьми, с людьми, с которыми связаны как с гарантиями безопасности.
Мы можем думать: «Я не боюсь оставаться один, но беспокоюсь, как там мои, как там детишки, кто о них позаботится?» Вроде бы беспокойство о других, но на самом деле оно о себе. Дословный перевод: «Мне страшно без моих близких, я чувствую одиночество, мне страшно оторваться». Мы не в силах принять, что не всевластны и не можем за тысячи километров гарантировать безопасность и поддержку родному, близкому человеку.
Это мгновенно проясняется, когда вы осознаёте, что сидите в самолёте на высоте восьми километров, заключены в герметичную трубу, летящую со скоростью 900 километров в час. В этот момент вся ваша жизнь зависит от мастерства пилота, от того, насколько тщательно техник на земле прикрутил ту или иную гайку, и от удачи — чтобы на пути не встретились молния, НЛО или ещё что-нибудь. Там можно пережить тревогу смерти и сепарацию в чистом виде. Социальные оценки исчезают: в самолёте социальные различия не важны, лишь бы он долетел. А если падает — уже всё равно.
Сепарационная тревога — источник очень многих расстройств и способов с ними справляться, множества депрессий и суицидов. На ней замешаны все зависимости: если работать с зависимостями, в конечном счёте придём к ней. Почти вся психосоматика тоже здесь, хотя область сложная и так обобщать не стоит. Большая часть человеческих переживаний и межчеловеческих отношений связана с ней. Если бы её не было, в терапии ничего бы не происходило.
Ялом принадлежит парадоксальная фраза: «Тревога — локомотив терапии». Там, где нет тревоги, терапия невозможна. Вторая его фраза: «Худшее, что мы можем сделать для клиента, — преждевременно его успокоить». И ещё мне нравится фраза Мартина Хайдеггера, экзистенциалиста: лучшее, что мы можем сделать для человека, — это его встревожить. Хотя дословно там не «встревожить», а скорее «озаботить», обеспокоить ответственностью за факт своего бытия, за свою жизнь, за то, как он живёт. Но многие переводчики передают это как «встревожить», и психотерапевтическая литература бессознательно предпочитает именно этот вариант.
Третий вид тревоги — совершенно социальный. Как ни странно, раньше всех его описал Фрейд: во фрейдизме это называется кастрационной тревогой. Не в том смысле, что нас непременно кастрируют, а как тревога ущерба, утраты чего-то ценного. Утрата ценного — это обесценивание. Обесценивание — от слова «цена», цена — от слова «ценность». Это страх потерять ценность для людей, для общества либо заплатить дорогую цену за право быть.
В психиатрии есть дурное название — персекуторная тревога, тревога преследования. Это страх перед социальными законами и нормами, нечто в духе Оруэлла: Большой Брат смотрит на тебя. Ощущение всевидящего ока, могучего родителя, всевластного и жестокого преследователя, который в любой момент тебя настигнет. В худшем случае, конечно, кастрирует — в фрейдистском понимании. А в более простом, экзистенциальном смысле общество низко тебя оценит и отвергнет.
Это источник множества социальных фобий, страха социальной неуспешности, страха не успеть. Он порождает суетливую, тревожную, компульсивную потребность всё время что-то делать, работать, достигать. Чем мы пытаемся заткнуть эту дыру в Личности? Конечно, деньгами и деятельностью: повысить свою ценность либо прямым доходом, либо благими делами, оставить о себе добрую память. Можно оставить и плохую память — всё равно будут помнить. Я всегда привожу пример Герострата: спали подходящее строение — и будут помнить о тебе всегда. Или сделай людям гадость — тоже запомнят. Как говорила Шапокляк, хорошими делами прославиться нельзя.
Есть и тезис, что ни одно доброе дело не останется безнаказанным. Такова третья, социальная тревога — тревога наказания со стороны значимых родительских фигур. Это самый мягкий и самый понятный вид тревоги, невротическая тревога. Как сказал бы Фрейд, нормальная эдипальная тревога.
