Спасибо, что вы меня позвали. Мне здесь очень приятно быть, тем более что я впервые здесь в таком качестве. Как-то раз я вела воркшоп на конференции, а так в основном с удовольствием сама приезжала учиться. Для меня это совсем новое переживание, поэтому я, наверное, буду волноваться. Нам надо как-то въехать в эту тему, а когда въедем, дальше всё пойдет само собой.
Важно ли вам что-то узнать про меня? Потом я у вас тоже кое-что спрошу, чтобы сориентироваться. Материала очень много, этой темой я интересуюсь года три, может быть, даже четыре. Мне нужно быстро понять, что полезнее рассказать в этой лекции, чтобы не рассказывать слишком много.
Сейчас, честно говоря, будет про то, как я с этим работаю. Вообще про созависимость — океан информации. Я 11 лет была замужем за алкоголиком. Но, как водится, алкоголики постепенно становятся алкоголиками. Кое-что про это я знаю. Уже лет девять я не являюсь его женой, поэтому ощущаю, что имею право об этом поговорить. Хотя рассказывать я буду не из этой позиции, а потому, что сначала интересовалась, что с этим делать, потом читала, затем, когда училась, пыталась понять, что может помогать. И потом было огромное количество работы с клиентами на эту тему.
Хотя я буду рассказывать, почему дело в этой лекции не в алкоголиках. Можно я попрошу вас просто дать мне возможность сориентироваться? Поднимите, пожалуйста, руки: кто здесь психологи? Очень хорошо. А из вас кто гештальтерапевты? Хорошо. А кто из психологов регулярно видит клиентов каждый день? Значит, есть еще студенты, учащиеся. Студенты будут что-то приобретать себе на будущее. И еще: кто пришел скорее из интереса к тому, что делать с каким-то близким человеком? Немного. Тоже хорошо.
Про историю возникновения термина «созависимость» нужно сказать. Он возник интересно. Где-то между тридцатыми и пятидесятыми годами прошлого века появилось общество анонимных алкоголиков. Думаю, все знают, что это такое. Нам это особенно не понадобится, но слово пошло оттуда, поэтому важно упомянуть.
История возникновения этого движения сама по себе очень веселая. Был такой прекрасный Билл Уилсон, который был много чем знаменит, но в основном был алкоголиком. Он и придумал это движение. Ужасно пил, из-за этого в его жизни происходило много несчастий и неприятностей. В частности, он всё время терял работу, как полагается всем алкоголикам, последовательно катился вниз, пока не докатился довольно низко.
Когда он понял, что пора завязывать с этим делом, то на какое-то время завязал и, пока был в завязке, подружился с другим алкоголиком, которого звали Боб Смит. Они вдвоем решили, что вместо того, чтобы пить, когда тоскливо, очень удобно говорить с другим алкоголиком о том, как тоскливо. Десятое июня 1935 года формально считается днем создания общества анонимных алкоголиков: кто-то из них выпил последнюю бутылку пива, и после этого они оба держались до смерти.
Когда общество анонимных алкоголиков разрослось, в нем появились буквально сотни тысяч участников, стали проходить группы, где алкоголики встречались и говорили о своей жизни, очень быстро выяснилось, что в эту систему вовлечены люди, которые с ними живут или состоят в отношениях. Эти люди и называются созависимыми.
Речь не о водке. Когда я изучала, каким образом поведение человека, который чем-то злоупотребляет, связано с поведением второго человека, стало понятно: это не обязательно спиртное. Это может быть водка, наркотик, азартная игра или какое-нибудь другое поведение. Если человек состоит в отношениях с зависимым и не уходит сразу, он начинает очень серьезно играть свою роль в этом треугольнике: вещество, зависимый и его партнер, то есть созависимый. Эта роль очень неоднозначная.
Есть такой термин, который по-английски звучит ловчее, чем по-русски: enable. У нас его переводят как «потворствовать» или «соблазнять». Человек, который находится в отношениях с зависимым, иногда страдает от того, что тот употребляет, а иногда делает что-то, чтобы спровоцировать новый срыв. Поэтому появились отдельные группы для родственников и партнеров, они назывались Al-Anon. Там люди встречались и говорили о том, каково им жить с алкоголиком, как тяжело выдерживать сосуществование в паре, когда всё время как будто бы есть кто-то третий.
Как правило, это спиртное, но дело, конечно, не в спиртном, а в том, что зависимый человек ведет себя определенным образом. В случае с алкоголем понятно, каким: он пропадает, безобразничает, может обижать партнера, из дома исчезают деньги и вещи. Он ведет себя повреждающим образом.
Когда я разбиралась в этой теме, что-то писала, ко мне стали приходить люди. Люди были разные. Поскольку я описывала в основном поведение созависимых, ко мне приходили те, кто себя в этом опознавал. И выяснилась интересная вещь: совсем не обязательно должно быть какое-то вещество. Например, третьим элементом в такой паре — зависимый и созависимый — может быть психопатия.
Если убрать термины, обозначающие диагнозы, в которых легко увязнуть, мне больше всего нравится следующая формулировка. Созависимое поведение — это поведение, при котором я нахожусь в отношениях с человеком, где чувствую себя достаточно несчастной, чтобы всё время на это жаловаться, или достаточно несчастным, чтобы всё время жаловаться, но мне чего-то не хватает ни для того, чтобы уйти, ни для того, чтобы как-то изменить эти отношения.
Этот ракурс мне интересен, поскольку я гештальтерапевт. Слово «вероисповедание» здесь звучит слишком пафосно, но я училась в основном гештальтерапии, хотя училась еще и когнитивно-поведенческой терапии, и чему-то другому. Терминами и методами гештальтерапии с этими вещами можно работать достаточно просто и красиво. Об этом я и хочу поговорить сегодня. Тренинг, который будет три дня, тоже об этом.
Гештальтерапия, как мне кажется, поставляет достаточно простые и красивые способы и для понимания того, что происходит в такой паре, и для понимания того, что можно сделать в процессе психотерапии. Но моя главная мысль вот какая: водка совершенно необязательна, условно говоря, вещество тоже необязательно. Когда я начала с этим работать, то стала понимать, что зависимых больше, чем нам кажется.
Давайте я расскажу, каким образом, как мне кажется, создаются такие паттерны, когда человек, условно говоря, застревает в отношениях, которыми недоволен. Он предпочитает рассматривать как проблему другого человека — что, как мы знаем, характерно для зависимых отношений. Созависимый говорит: «Я хочу, чтобы он бросил пить, бросил курить, перестал драться», — подставьте здесь всё, что хотите.
Представьте, что отвращение и стыд приходится испытывать каждый день. Безразличие появится, а ненависть быстро исчезнет. Главная вещь, которая у таких детей формируется довольно быстро, называется десенситизацией.
Еще один пример. Ваш папа всё время бьет вашу маму. Вы приходите из школы — маму явно побили. В следующий раз приходите из школы — мама плачет. Приходите еще раз, или не уходите, неважно. Какие чувства? И это каждый день.
Десенситизация — очень классная вещь. Это не плохо, не патология, а, наоборот, то, что этих людей в свое время спасло. Если бы двенадцатилетний мальчик сошел с ума, он не стал бы счастливее. Если ребенок, который приходит домой и видит, что родители подрались, что мама опять проиграла, как-то бурно реагировал бы, он либо сошел бы с ума, либо, скорее всего, папа побил бы его, если бы он пытался защищать маму. Так, собственно, и происходит.
Десенситизация в созависимых отношениях играет важнейшую роль, потому что поддерживает более или менее устойчивое психическое состояние. Минусы понятны: человек не чувствует, когда всё, когда начинает происходить что-то совсем плохое. И с этой десенситизацией такие люди выходят в мир.
Когда они создают пару, то не понимают, где происходит нарушение их границ. Вот наконец появилось волшебное слово, которое я очень люблю: границы. Дискомфорт, который они ощущают в отношениях, они не чувствуют. Соответственно, в отношениях, где они находятся, не могут понять, когда хватит, когда происходит то, чего они не хотят.
Наверняка вы слышали или можете представить диалог в отношениях, где один партнер страдает чем-то. Возьмем алкоголика — это самый простой и зримый пример. Ребенок говорит маме: «Мама, вот папа опять… Давай его бросим. Давай ты с ним разведешься». Что отвечает мама? «Папа нас любит. Он без нас пропадет. Некуда уходить. Ему негде жить. Он наш папа».
Эти ответы прекрасно иллюстрируют, что десенситизация очень мешает чувствовать границу, поэтому граница часто смещается. Смещенная граница — один из самых важных феноменов в работе с созависимыми состояниями. «Он нас любит, он без нас пропадет, ему негде жить, он наш папа» — всё это говорит о том, что мама не отвечает ничего про себя.
Она, в общем-то, не очень хорошо себя чувствует. Не в смысле, что ей плохо, а в смысле, что она плохо чувствует себя: где она? Она этому научилась очень давно, когда кто-то хронически повреждал ее границы. Необязательно это должны быть такие сильные переживания, как в примере с пожаром на кухне. Они могут быть слабее, но хроническими.
Например, это воспетое в анекдотах: мама говорит ребенку: «Тебе холодно? Ты не злишься, ты не понял. Ты злишься, потому что ты не понял. На самом деле ты думаешь вот это». Или ребенок говорит: «Мама, зачем ты брала вещи из моего ящика стола? Это мои вещи, это мой ящик». А она отвечает: «Ты не понял: это не твои вещи и не твой ящик. И вообще, я тебе добра хочу».
Больше всего здесь звучит смещение смысла: то, что ты думаешь, на самом деле не это. Для этого есть красивое слово — газлайтинг. Оно пошло из фильма, где кто-то кого-то обманывал, фабулу я сейчас не помню. Когда тебе говорят, что то, что ты думаешь, то, что тебе кажется, на самом деле не так: тебе показалось, это другое. «За что ты меня бьешь?» — «Я тебя не бил. Сама нарвалась, тебе кажется».
Второй важный феномен, который возникает в созависимых парах и с которым гештальтерапевту нужно работать, называется слиянием. Нужно, наверное, сказать, что такое слияние и откуда оно берется в онтогенетическом смысле, потому что это будет важно для дальнейшей работы.
Когда ребенок рождается, у него нет границ. Он плавает в бульоне — амниотической жидкости. Так задумано, что он границ не чувствует: жидкость той же температуры, что и он сам, и он там развивается. Когда ребенок рождается, он, конечно, получает травму. Есть даже теории, согласно которым первый опыт страха возникает, когда младенец проходит через родовые пути. Фрейд так считал. Проверить этого мы, разумеется, не можем.
Но ребенок рождается и всё равно не особенно приобретает границы. Он пугается при родах, а потом продолжается примерно то же самое. Впечатления, которые он начинает получать от мира, делятся на удовольствие и неудовольствие, условно — на свет и тьму. На самом деле мы не знаем, какие у него впечатления. Просто принято считать, что дети видят цветные пятна, различают комфорт и дискомфорт. Наверное, чувствуют боль, потому что плачут, когда им делают уколы, но насколько это всё четко — никому не понятно.
Важная часть комфорта — это мама, а важная часть дискомфорта — ее отсутствие. Долгое время так и продолжается: никаких границ не существует. Потом ребенку исполняется год, он начинает ходить, падать, убегать. Граница хотя бы более или менее физически появляется вместе со встречей с предметным миром: в первую очередь, когда ребенок падает, ударяется и плачет, но и через более мелкие неприятности. Именно так мы, видимо, учимся понимать, где заканчиваемся мы и начинается другой.
Слияние очень долго держится у таких людей и становится предпочитаемым способом обращаться со своими границами. Десенситизация, газлайтинг и другие способы нарушения границ ребенка — вербальные и физические — затрудняют различение того, что на границе было на самом деле, и увеличивают, продлевают путаницу. Необязательно ребенка бить или мучить: можно говорить ему «Это не я, тебе кажется, ты хочешь другое». Можно не отпускать его, обманывать: «На самом деле наш папа хороший, тебе просто кажется. Это был не он, меня бил не он, папа не был пьяный, тебе показалось».
Поэтому десенситизация и слияние — два самых любимых способа, которыми в созависимой паре поддерживают статус-кво. Их очень трудно различать. Я что-то начинаю подозревать. Говорю ему: «Слушай, мой дискомфорт уже довольно сильный. Почему ты не проводишь время с семьей?» Он отвечает: «Да ладно, тебе показалось. Как это я не провожу время с семьей? Я всегда провожу время с семьей». «Когда? Ты в эти выходные не был дома». — «Ну не был дома. Что ты хочешь сказать-то мне вообще?» — «Когда ты будешь проводить время с семьей?» — «Слушай, да ты достала уже». В этом месте он может ее побить.
И когда она, возможно, приходит к терапевту и рассказывает эту историю, а ее спрашивают: «Ну всё-таки что же ты думаешь по этому поводу?», она отвечает: «Ну я же сама его довела. Он же мне сам сказал». Крайне трудно бывает как будто бы найти правду. Она вроде ясна и ощущается мной, но не клиентом, потому что всё спутано. Спутано потому, что непонятно, где граница.
У меня есть один знакомый, который научился такому в армии. Он говорит: «Мы в армии этому научились. Спишь на посту, но приобретаешь привычку мгновенно просыпаться. И когда тебе говорят: “Почему ты спишь на посту?”, ты отвечаешь: “Чего? Спишь на посту? Почему? Кого?” — “Вы сейчас спали на посту, лейтенант такой-то”. — “Я? Нет. А кто сейчас спал? Чего?”» И так по кругу. Но потом они женятся и тоже это делают с женами, а это уже не очень приятно.
Давайте вспомним пример с мальчиком, который приходил домой, а на кухне был пожар. Это почти реальный пример, кое-что изменено, но не важно. Ему двенадцать лет, папа всё время в отъезде, мама всё время пьяная. Он приходит из школы, на кухне что-то горит, он будит маму, а она не просыпается. Он еще не очень понимает, что такое алкоголь, поэтому не знает, почему мама не просыпается. Он думает: может быть, умерла, угорела и так далее.
Какие чувства в принципе вызывает эта история? Отвращение, отчаяние, злость, обида, вина, грусть, одиночество. Замечаете, как трудно доставать чувства? Потому что история ужасная. Шок — это, предположительно, не чувство, а пакет таких сильных чувств, что сверху возникает десенситизация.
Главнейшая часть психотерапевтической работы с таким человеком направлена на осознавание чувств — известными вам как гештальтистам и пока неизвестными способами. Здесь начинается психотерапевтическая работа. Осознавание чувств даёт практически 70% всего успеха.
Одиночество, беспомощность, растерянность — сложные чувства. Они помогают меньше, а больше помогают простые чувства, которые лучше закреплены в теле: грусть и злость. Разница между простыми и сложными чувствами в том, что простые проще найти по телесным ощущениям. Вы можете обнаружить их в теле и проверять это в работе с клиентами.
Есть разные способы. Один из приемов называется амплификацией: чувство просят обнаружить в теле, а затем спрашивают, что сказало бы это место или этот орган. Сложные чувства в теле найти нельзя, поэтому пока они не очень помогают. Но их можно разложить на простые.
Например, возьмем одиночество. Где оно в теле? «В душе». А душа где в теле? Быстро оказывается, что одиночество связано с грустью или обидой. Одно чувство мутирует в другое. Одиночество — это не чувство в чистом виде, а некоторая мысль плюс простое чувство: например, мысль «я один, и это плохо», а дальше печаль или грусть по этому поводу.
Беспомощность тоже непонятно где искать в теле. Можно обнаружить тяжесть в плечах, зафиксировать положение тела и посмотреть, что будет меняться. Если человек фиксируется в неудобной позе, обязательно возникает контр-импульс: тело так устроено. В психосоматической работе сначала фиксируют позу, затем простую эмоцию, которая за ней возникает, а потом предлагают человеку сделать движение, максимально противоположное привычному. Контр-импульс обычно возникает сам собой.
Работа с осознаванием чувств занимает основное время в психотерапии. Вы берете любую историю — так или иначе связанную с контекстом работы — и фокусируетесь на возникающих чувствах. Поддерживаете человека, чтобы он о них говорил, а сложные чувства раскладываете на простые. Когда осознавание чувств улучшается, чувства, связанные с историями из прошлого, начинают возникать быстрее и становятся более простыми.
Обида тоже не простое чувство. Предположительно, это боль и злость, и у нее тоже есть некоторый импульс. Тогда в ответ на истории появляется дискомфорт. Дискомфорт, конечно, тоже не чувство, но это удобная вещь, о которой легко разговаривать. В ответ на истории, на которые раньше была десенситизация, то есть ничего не ощущалось, начинают появляться переживания.
Когда вы начинаете работать с чувствами и человек начинает лучше осознавать, что ему не нравится, иногда наступает период наплыва детских воспоминаний. Вспоминаются какие-то шокирующие вещи, которые были полностью забыты. Это может произойти внезапно, и к этому нужно быть готовыми, чтобы не отреагировать слишком сильно: человек испугается. Иногда такой период наступает лет через пять после начала терапии, иногда быстрее.
Представьте клиента, который недоволен какими-то отношениями. Благодаря работе с чувствами он постепенно начинает понимать, где у него «хватит». Что он обнаружит? Злость — да, но прежде всего он обнаружит границу. Практически везде в жизни оказывается есть волшебный момент, когда он больше чего-то не готов. Раньше из-за десенситизации он понятия не имел, где это место, а благодаря работе с чувствами начинает его постепенно находить.
В терапии это открытие бывает неоднозначным. Человек вдруг понимает, что то, как подружки зовут его или ее вместе в отпуск, а потом говорят: «Ты знаешь, на твое место едет Женя, поэтому мы тебя не берем», — слишком неприятно для продолжения отношений. Или выясняется, что муж постоянно читает почту: вы входите в комнату, а он даже не сразу закрывает браузер. Или тот самый муж не проводит выходные с семьей: вроде проводит, но не проводит. И становится заметно то, что раньше казалось не таким существенным. Где-то наступает «хватит».
Обнаружение границы приводит к двум вещам. С одной стороны, я понимаю, что в моей жизни происходит что-то, чего я совсем не хочу: например, меня бьют, и я больше не могу с этим мириться, поэтому в следующий раз напишу заявление в полицию. С другой стороны, я могу обнаружить, что в моей жизни хронически отсутствует что-то, в чем я действительно нуждаюсь. Например, я больше не могу жить без секса, хотя у мужа по выходным всё время какие-то важные дела и бизнес-партнеры.
То есть граница может указывать либо на хронически фрустрированную потребность — чего-то необходимого всё время нет, — либо на то, что граница постоянно нарушается: со мной что-то делают, чего я больше не готов терпеть. Дискомфорт есть и там и там, но постепенно я начинаю понимать: я больше не могу либо вот с этим, либо без вот этого.
Что делать, когда эта данность становится ясна? У человека есть партнер, они еще не развелись. Конечно, один из вариантов — заканчивать отношения. Но прежде имеет смысл разобраться с отношениями и поговорить с партнером.
Большой, фактически финальный этап терапии людей, склонных к созависимым состояниям, — обучение диалогу. Казалось бы, это просто, но не случайно первой репликой часто бывает: «Пойти и поискать на стороне». Людям, с которыми не разговаривали, трудно вступать в диалог. В детстве их надуривали, обманывали, заставляли, игнорировали, манипулировали, физически нарушали их границы, подвергали абьюзу. Поэтому у них часто снижены или вовсе отсутствуют навыки говорить о своей потребности и о своей границе.
Если первая часть работы с зависимыми состояниями — обнаружить реакцию и оживить чувства, то вторая — учиться разговаривать об этом. Я не говорю сейчас о совсем абьюзивных партнерах, которые действительно психопаты или законченные алкоголики. Но часто в работе происходят удивительные вещи: когда люди начинают разговаривать с партнером, выясняется, что он доступен к диалогу.
Один из моих любимых примеров: жена после двадцати лет совместной жизни говорит мужу: «Что ж ты мне двадцать лет эти вишневые рулеты всё время привозишь? Я их всё время выбрасываю в помойку, когда ты не видишь». А он отвечает: «А что ты мне двадцать лет не сказала, что ты их не любишь, а любишь ореховые?» Она говорит: «Я боялась тебя обидеть». С вишневыми и маковыми рулетами это еще ладно, но людям с таким бэкграундом действительно трудно научиться сообщать о своих потребностях, о том, что им что-то не подходит.
Чтобы сообщать о том, что меня волнует, чего я хочу и что мне прямо не подходит, пригодится весь чувственный словарь, который был приобретен на первом этапе терапевтической работы. Один из главных инструментов здесь — Я-сообщение. Например: «Я расстраиваюсь, когда ты два месяца живешь со своей секретаршей. Я недовольна». На это партнер может ответить: «Да ты что, я думал, что тебе нормально. Тебе показалось». Но он может и что-то изменить.
Этот финальный этап тоже включает принятие решения: продолжать эти отношения или нет. Но прежде чем их заканчивать, имеет смысл поговорить, потому что неизвестно, доступен партнер диалогу или нет. Он может сказать: «Тебе показалось, это был мой партнер Вася, это не помада, это не я, это не женский голос, это не ее СМС». А может оказаться, что что-то поменяется. В ситуациях, когда партнер действительно всерьез психопат, вероятно, нужно уходить. Но львиная доля взаимного непонимания всё-таки связана с тем, что люди не умеют разговаривать.
Границы могут выглядеть по-разному: «Я помогу тебе, если ты будешь умирать. Я не дам тебе денег, если ты хочешь купить наркотики. Вот тебе минимальный хлеб, вот твоя квартира, ты здесь прописан». Или: «Вот ключ от квартиры, которая у нас есть. Если ты не в завязке, я с тобой не встречаюсь», — или, наоборот, встречаюсь. Каким именно будет это соглашение, личное дело каждого. Но граница должна быть.
Пример с двенадцатилетним возрастом я приводила только потому, что это был случай из моей практики. Разумеется, если семья повреждает чувствительность ребенка, это обычно начинается не в двенадцать лет, а с самого детства. Спутанность границ рождает нечувствительность к собственным потребностям.
Поскольку я гештальттерапевт, я привыкла рассуждать феноменологически. Я рассказала, с какими феноменами гештальттерапевт имеет дело, когда к нему приходит такой клиент. Что именно произошло в определенном возрасте, наверное, важно для психоаналитика, но, по большому счету, наши способы работы от этого не меняются. Того, что я рассказываю, в принципе достаточно, чтобы такому человеку помочь.
По поводу парной терапии: в условиях полной абстиненции почему бы и нет? Я очень хорошо отношусь к парной терапии, но здесь применимы те же правила, что и в любой терапии с зависимыми людьми: человек должен некоторое время находиться в абстиненции, не быть под действием вещества. Первична, я думаю, всё равно индивидуальная терапия и группа, а затем парная терапия.
В основном я работаю со вторым человеком — не с тем, кто с бутылкой, а с партнером зависимого, один на один. И это бывает целительно и для самого зависимого. Почему? Потому что граница не может восстановиться только с одной стороны. Она восстанавливается у одного человека, а с другой стороны начинает восстанавливаться у другого: он понимает, что больше не проходит то, что раньше проходило.
Веществом может быть не только алкоголь или наркотики. Любое повреждающее поведение может стать такой темой. То есть всё, что мне может не нравиться, но при этом я, несмотря на происходящее в контакте с партнером, всё равно остаюсь. Способ работы, который я предлагаю, годится вообще для любой темы, когда человек недоволен отношениями, остается в них и не понимает, что делать дальше.
Когда речь идет о детях, важно прежде всего понять: кто пришел и к кому? Если к вам приходит взрослый, чей муж бьет ребенка, стратегия в целом остается той же, хотя фраза «мне не нравится» здесь, конечно, будет слишком мягкой. Можно спрашивать: «Как ты относишься к тому, что твой муж бьет твоего ребенка?» Очень вероятен ответ: «Но он же сам его доводит». Но всё-таки: как ты к этому относишься? Это всё равно работа на восстановление чувствительности.
Я совсем не работаю с детьми, и для меня здесь был бы основным юридический вопрос: могу ли я как психолог сообщить об этом? Потому что бить детей — это не вопрос пятилетней работы над тем, что ты чувствуешь. Детей бить нельзя. Насколько я понимаю, при нарушении закона конфиденциальность может и не соблюдаться, но точную юридическую сторону вопроса я сейчас назвать не могу.
Когда два человека склонны к созависимым отношениям, они действительно укрепляют паттерны друг друга. Но вопрос опять в том, кто пришел: оба или один? Чем прекрасна гештальттерапия: с кем бы она ни работала, всем помогает, потому что восстанавливает целостность. Если перед нами двое людей с неясными границами и неясными потребностями, а вы работаете с одним из них, у него появляется граница, некоторое представление о том, кто он такой, чего хочет, что ему нравится и не нравится. И тогда в него уже нельзя «вмазаться» так, как раньше.
У партнера, конечно, будут разные реакции: «Ты меня больше не любишь, потому что больше не бегаешь за пивом». Но на это тоже можно отвечать. Если говорить именно об отношениях с алкозависимым, то, когда работают с его партнером, часто происходит либо развод, либо зависимый прекращает употреблять. Алкоголь — хорошая лакмусовая бумажка, на которой особенно видно эффект. Но это не значит, что работать нужно только с партнерами алкоголиков.
Если человек не прекращает употреблять, скорее всего, отношения заканчиваются, потому что у партнера благодаря терапевтической работе наступила некоторая ясность: «Я больше так не могу». Либо он находит какой-то иной способ существования, например, чтобы партнер всё время жил на даче, а не дома.
Если есть хорошая вторичная выгода, человек может не менять ситуацию. Но тогда он, скорее всего, и не страдает, не ходит к психологу: у него всё в порядке. Мы рассматриваем это только как феномен обращения за психологической помощью. Если человек обращается, осознает свою вторичную выгоду и говорит: «Отлично, у меня алкоголик, останусь я с ним», — пожалуйста. После этого он обычно исчезает из вашего поля зрения, и разговор на этом заканчивается.
Мне кажется, что трансгрессия границ ребенка в любых видах, которые вы можете себе представить, — необходимый и достаточный фактор формирования созависимых отношений. Можно говорить об этом как о голоде по любви, когда собственный комфорт отступает по сравнению с потребностью насытиться. Но тогда мы уйдем в обсуждение пограничной личностной организации. Думаю, это будет скорее смена терминологической парадигмы, хотя обсуждать можно и в таких терминах.
Зависимость от личности может сохраняться, но человек действительно может прекратить пить. Для этого, правда, иногда нужны драматические события. Насколько я знаю, автор всеми любимых фильмов бросил пить после того, как потерял на улице свою пятилетнюю дочь. Может ли зависимость затем перекинуться на что-то другое, я не готова обсуждать: не хочу болтать просто так, это не совсем предмет лекции.
Бывает, например, такая ситуация: женщина жила с пьющим мужем, ушла от него — и он перестал пить. Провоцировала ли она эту ситуацию? Помните понятие потворствования? Вероятно, некоторые пары создают такие отношения, в которых необходим третий. Но здесь трудно рассуждать без подробностей. Он перестал пить — а что появилось вместо этого? Вот это интересно. Я не готова говорить в зоне, где алкоголики бросают пить и наступает хэппи-энд. Не потому, что я не верю в это или плохо к этому отношусь, а потому, что я строго знаю, что делать с созависимым партнером, и могу рассказать именно об этом. И в этой области я знаю много хэппи-эндов.
Если вы слышите, как мать говорит двухлетнему ребенку: «Тебе не больно, ты просто расстроилась, потому что я выключу компьютер», — и вас это тревожит, единственное, что вы можете сделать, — сказать матери о себе: «Я очень расстраиваюсь, когда слышу такую историю, потому что…» — и объяснить, почему. Больше вы ничего сделать не можете. Было бы странно, если бы я сама вывалилась из своей парадигмы: Я-сообщение, осознавание собственных чувств.
Вопрос не только в том, нарушение ли это, а в том, что с этим делать. Если просто сказать: «Это нарушение, нехорошо так делать», удовлетворение не наступает. Почему? Потому что граница плывет. Маленьких детей мы учим различать пол, стол, предметы вокруг. Так же мы учим их различать эмоции — и это классно, если мы действительно учим. А когда не учим, возникают неприятности.
Двухлетний ребенок еще не различает эмоции так, как взрослый. Мы описываем маленького ребенка словами, хотя он еще не вполне понимает их смысл. Но он видит, как родители организуют собственные эмоциональные переживания, и этому учится. Если мы показываем ребенку, который упал и ушиб колено, что мы поднялись и нам не больно, то можем транслировать: когда ты падаешь, ты не должен показывать, что тебе больно; тебе не больно, потому что мне не страшно.
Это очень интересная, но совершенно другая тема — mirroring, или зеркаливание: как в хорошем случае мы обучаем детей чувствовать. Там фигурируют зеркальные нейроны, достаточно хорошая мать, которая вовремя считывает, что происходит с ребенком, и дает ему обратную связь. На эту тему есть множество интереснейших экспериментов и исследований. Если захотите, поищите по словам «mirroring» и «зеркаливание».
Если вы молодой начинающий терапевт и понимаете, что к вам пришел такой человек, рядом с которым вы сами начинаете терять границы, самое главное, что происходит, — он спрашивает: «Что мне сделать с ним?» Вы спрашиваете: «А с тобой что?» А он отвечает: «Со мной? Да я не об этом. Что мне сделать с ним?» Возвращение назад — тренинг, который будет завтра, — означает не что иное, как возвращение в себя при помощи осознавания собственных чувств, уточнения того, где моя граница. Соответственно: это я, а это другой.
Я еще хотела сказать, что собираюсь проводить терапевтический интенсив по исследованию созависимых состояний. Там есть календарики с датами, их можно взять. Это будет в Киеве.
