Эта тема очень большая, и я не претендую на то, чтобы осветить её целиком и полностью. Но какие-то отдельные части мы сегодня попробуем представить. Начать стоит с нескольких слов о том, что наше восприятие в какой-то степени ограничено. Не углубляясь в технические подробности, которые не очень относятся к теме гештальта, можно сказать: непосредственно у нас есть только одно ощущение — обоняние. Всё остальное проходит достаточно сложную обработку в нервной системе. В результате этой обработки большое количество информации искажается, стирается.
Мир, который мы видим и представляем вокруг себя, несколько отличается от мира, который считали бы приборы, если бы мы начали его очень тщательно измерять. Из этого следуют два интересных вывода. Во-первых, окружающий мир гораздо сложнее, чем мы его видим. Во-вторых, любая попытка полностью унифицировать и контролировать мир вокруг нас в силу объективной логики обречена на провал. К этому тезису мы будем возвращаться: мы не можем полностью воспринимать мир таким, каков он есть, и потому наше восприятие неизбежно субъективно; мы не можем и полностью его контролировать.
Это связано с тем, как формируется наша память. Она формируется благодаря опыту, а опыт мы получаем только во взаимодействии с окружающей средой. Начинается это с первых моментов жизни: ребёнок рождается, получает первый опыт вдоха кислорода, первый опыт дыхания, первый опыт прикосновений к другим телам, предметам, объектам. Всё это вызывает определённые ощущения, затем переживания, которые записываются в памяти.
Переживания наслаиваются одно на другое и, конечно, связываются с эмоциональным опытом. Есть какой-то зрительный образ, какой-то момент опыта; он вызывает ощущения, чувства, эмоции. Всё это фиксируется, особенно в младенческом возрасте, когда мы открыты к запоминанию и влиянию. Дальше этот опыт начинает определять наше восприятие мира в целом. Фактически мы все видим окружающий мир через свои проекции, через опыт, накопленный с самого раннего возраста.
В этом смысле мы похожи на греческого героя Персея, который смотрел на Медузу Горгону не непосредственно, а в отражении щита. Так и окружающий мир мы условно видим через некоторое отражение. Те, кто учился психологии в советское время и по советским учебникам, помнят теорию отражения, где восприятие описывается как отражение действительности психикой.
Чтобы дальше развивать эту тему, важно напомнить, что такое гештальт и незавершённость. Но прежде нужно остановиться на потребностях: говорить о гештальте невозможно без их понимания. Мы живые существа и имеем определённые потребности, необходимые для жизни. Есть физиологические потребности, без которых мы не можем выжить, и социальные потребности, формирующие гармонию психики и нашего существования. Их невозможно разделить, потому что мы целостный организм: психологическое и психическое состояние влияет на физиологическое — и наоборот.
Рождаясь и взрослея, мы учимся обходиться со своими потребностями через окружающую среду. Этот опыт дают нам самые близкие люди: родители, родные или просто те, кто по факту находится рядом с нами. Они учат нас различать, замечать и выделять свои потребности, сигнализировать о них, как-то их удовлетворять. Всё это происходит в опыте младенца.
Если потребность оказывается неясной и ребёнка не учат её различать, он словно не чувствует собственных границ. Дальше эта неясность начинает жить своей жизнью: человек вырастает и не понимает, чего на самом деле хочет, не умеет выделять то, что его беспокоит и тревожит. Во взрослой жизни он может достаточно хаотично проявлять себя, пытаясь понять, где границы его желания, чего и от кого он хочет. Часто именно это становится его самой большой жизненной сложностью.
Не имея собственных границ и понимания своих желаний, человек начинает перенимать желания окружающих. Это проще: ему предлагают что-то готовое, он берёт это, усваивает и, не различая, подходит ему это или нет, начинает жить через чужие потребности.
Важно помнить, что неудовлетворённая потребность не рассасывается и не уходит, подобно утреннему туману. Понятие незавершённого гештальта связано именно с неудовлетворёнными потребностями. Как незавершённое действие, как заигранная пластинка, они постоянно присутствуют в нашем внутреннем мире и оттягивают на себя психические ресурсы. Такой незавершённый гештальт существует до тех пор, пока человек не найдёт способ в той или иной степени удовлетворить эту потребность — опять же во взаимодействии с внешним миром.
Если бы мы были устроены просто, одна неудовлетворённая потребность зафиксировалась бы и осталась единственной. Но организм, не находя способа получить желаемое, пытается это компенсировать. Он ищет, чем закрыть эту дыру, как хотя бы частично её заполнить. Человек получает другие опыты, и они накладываются друг на друга, как матрёшка.
Если вернуться к базовым потребностям, можно выделить три: безопасность и доверие; принятие и любовь; признание способности к манипуляции собой и окружающим миром. Если в определённый период развития, когда особенно важно удовлетворение одной из этих потребностей, она остаётся неудовлетворённой, след этого неудовлетворения мы потом несём через всю жизнь.
Но мы всё-таки живём и находим способы приспособиться к этой неудовлетворённости. Поэтому во взрослом возрасте получается своеобразный слоёный пирог. Мы по-прежнему ощущаем очень давний опыт, родом из глубокого детства, и нуждаемся в том, чтобы нас защитили, создали нам безопасность, обогрели и любили, признали в чём-то. Но одновременно у нас есть множество других опытов, в которых мы справлялись: были люди, дававшие нам безопасность, любовь или признание. У нас уже есть возможность осознавать этот опыт — то, чего нет у младенца или маленького ребёнка. Именно это представляет огромную ценность, на которую можно опираться в терапии, работая с клиентом или оказываясь самим в роли клиента. Это даёт силы восполнять то, чего нам не хватает.
Важно взаимодействовать с человеком как с системой целиком, как с целой личностью. Мы буквально вчера обсуждали эту лекцию и пытались разобраться, как происходят эти процессы, где проходит тонкая грань между тем, что мы можем увидеть в клиенте переживания, идущие из глубокого детства, и тем, что мы называем регрессом. Иногда перед нами будто оказывается девочка трёх или пяти лет или совсем маленький мальчик. Конечно, можно поверить в это и обращаться с клиентом так, словно он действительно является этим ребёнком. Но это определённая ловушка.
За годы работы с клиентами я пришла к важному наблюдению. Многие терапевты в группах и индивидуальной работе используют технику пустого стула: на пустой стул проецируют маму или другого родителя, клиент видит перед собой значимого человека и из своего детского состояния обращается к нему, переживает чувства, выражает эмоции. Фактически идёт работа на завершение, на закрытие определённых незавершённых зон его жизни.
Когда клиент на пустом стуле чувствует себя, например, пятилетним и реагирует из этого возраста на родителя, там, конечно, много боли, детской обиды, страха, самых разных переживаний. Но я заметила: если он остаётся в этом пятилетнем возрасте, полной ассимиляции опыта чаще всего не происходит. Из этого возраста он не может понять, принять и простить родителя — это оказывается невозможно.
Тогда приходится выводить клиента в состояние зрелости, в некоторую третью метапозицию, где он может выйти за рамки этих двух стульев и посмотреть на ситуацию со стороны. Он обращается к своему взрослому опыту. И только из этой точки возможно осознать и переосмыслить всю боль ситуации: увидеть не только слова родителя или несчастного ребёнка, но и жизнь родителя в целом, жизнь этого ребёнка, их взаимоотношения. Мы начинаем видеть фон, на котором всё происходило. Во взрослом возрасте мы способны это переосмыслить и каким-то образом ассимилировать.
Благодаря этому мы можем простить и принять родителя, сделать шаг дальше. Происходит важный процесс: внутренний мир усложняется. Мы говорили на одной из лекций о полярностях и о том, что между ними есть ещё целая сфера. Это действие приближает сложность нашего внутреннего мира к сложности мира внешнего. Внешний мир в любом случае сложен, в нём много взаимодействий и нет однозначности, как бы нам этого ни хотелось.
В группах иногда можно услышать: «Ты реагируешь как пятилетняя девочка», «Ты обиделся как ребёнок». Но человек в этот момент не реагирует как пятилетняя девочка в чистом виде — это выглядело бы совсем иначе. Реагирует взрослый человек, в котором есть огромное наслоение различного опыта. Если игнорировать этот опыт и обращаться с человеком только как с пятилетней девочкой, мы, во-первых, уменьшаем его, а во-вторых, создаём нереалистичное пространство, отвергая реальность. Как будто нет всей его взрослой жизни и всего опыта, который уже имеется.
Наша задача, напротив, не уменьшать, не регрессировать и не отрицать реальность, а возвращать её. Можно сказать, отрезвлять: понимать, где я нахожусь, какого я сейчас возраста и из какого возраста реагирую.
И ещё один момент: находясь в роли терапевта, мы вряд ли можем точно понять, как произойдёт процесс интеграции. Мы не знаем, как внутренняя система человека переварит или сделает своей частью опыт, который он переживёт в диалоге с нами. Здесь мы снова возвращаемся к двум исходным позициям: мы не можем полностью контролировать процесс и не можем до конца его воспринять. Что тогда остаётся? Наблюдать и подхватывать те действия, которые действительно происходят, взаимодействовать с человеком и замечать то, что каким-то эффективным образом его меняет.
В гештальт-терапии это иногда называют особым словом: я взаимодействую с другим человеком, ничего не ожидая, но остаюсь к нему внимательным эмоционально. Даже не столько к самому человеку, сколько к взаимодействию между нами. Это очень важный нюанс. Такая внимательность состоит из двух вещей: осознавания собственных границ, желаний и переживаний, а также осознавания границ человека, который находится рядом.
Если отослаться к вчерашней лекции о терапевтических отношениях, важно замечать, что происходит со мной, что происходит с клиентом и, главное, что происходит между нами. При этом внимательность не означает, что я концентрируюсь на чём-то одном и слежу только за этим. Если я так делаю, большая часть опыта оказывается урезанной, потому что всё внимание сосредоточено на одной детали.
Здесь речь скорее о рассеянном внимании, когда я охватываю ситуацию в целом, открыт к восприятию, словно скольжу по разным моментам и возможностям восприятия. Это непростое состояние. Оно требует позволить себе быть в незнании. А для терапевта это, пожалуй, самая сложная задача: не программировать, не задавать заранее, куда нужно вести человека, что с ним делать, какая у меня гипотеза. Если я попадаю в это состояние, то начинаю в нём творить.
Это не означает, что у меня отключается логика или исчезают гипотезы. Я удерживаю их в области внимания и исследую: ведёт ли меня моя гипотеза, подтверждается ли она или, наоборот, совершенно не совпадает с тем, что происходит. Тогда я замечаю, что ещё есть на этом фоне, помимо моих предположений и того, что мне показывает человек.
В этом состоянии терапевт становится похож на серфера: он подхватывает какой-то процесс клиента и скользит, пользуясь энергией этого процесса.
Мы пытаемся проконтролировать либо ситуацию, либо своё желание, либо человека, который напротив нас. Мы начинаем жить этой попыткой проконтролировать происходящее. По сути, в этих попытках мы делаем одну достаточно простую вещь — ту, которую обычно пытаются делать дети: мы пытаемся остановить мир. Пытаемся остановить естественное течение процессов во внешнем мире с помощью прекрасной иллюзии всемогущего контроля. Если я останавливаю мир, если он полностью в моей власти, то, в общем-то, бояться мне особенно нечего.
Но поскольку это иллюзия, рано или поздно, затратив большее или меньшее количество внутренних ресурсов, мы обнаруживаем, что этот воздушный замок рушится на нас всей полнотой и тяжестью реальности. Поэтому это история, достаточно обречённая на некоторые неуспехи.
Если вернуться к человеку, который пытается проконтролировать либо мир вокруг, либо мир внутри себя, то мы получаем два варианта реакции. Либо я буду захватывать как можно больше пространства для удовлетворения и переживания потребности, не особенно чувствуя границы других. Либо, наоборот, буду очень сильно ущемлять и удерживать себя, сдерживать свои желания и в результате оставаться голодным, не давая себе возможности приблизиться.
Чтобы удовлетворить потребность, нам нужно приблизиться к объекту, который её удовлетворяет. Если это психологическая потребность, мне нужно приблизиться к реальному человеку. И тогда я могу всячески захватывать его своими рассказами, желаниями, чувствами и так далее, не особенно рассматривая, как ему при этом, как он реагирует. Как будто только я один, а вокруг больше никого нет. И всё равно я остаюсь в одиночестве.
Есть и другой вариант: я даже не делаю попытки приблизиться либо делаю её, но едва обозначаюсь — и быстро убегаю, пугаюсь, прячусь в рамочку и говорю: «Нет-нет-нет, мне столько не надо, мне совсем чуть-чуть». И опять остаюсь в одиночестве. Фактически это две стороны одной медали одиночества. И там я остаюсь сам с собой, не замечая другого, и тут остаюсь сам с собой, не приближаясь к другому.
Оба этих действия чреваты ещё одним любопытным побочным эффектом. Я действительно не очень могу взаимодействовать с окружающим миром. В случае экспансии моя задача — только безудержное расширение. Все мои ресурсы направлены не на взаимодействие, а на то, чтобы занять максимум места. Я бросаю всё больше и больше внутренних ресурсов на это расширение, но при этом не очень вижу, куда расширяюсь, что меня там ждёт, нужно ли мне столько места и что я потом с этим буду делать. Не вижу и того, как на меня при этом реагируют.
Другой вариант — безудержное сжатие. Когда из большой тревоги я пытаюсь занять как можно меньше места: чем меньше, тем проще контролировать. В однокомнатной квартире я точно вижу всё, а в пятикомнатной уже не очень могу понимать, что происходит в других комнатах. Вдруг там есть что-то, что мне угрожает.
Но, сжимаясь до абсолютной точки, до минимально возможного объёма, сжимая свой внутренний мир и границы взаимодействия с миром внешним, я обрекаю себя на очень большой выброс. Если я живу сильно меньше того размера, который есть у меня на самом деле, то мой обмен с окружающим миром нарушается. Это похоже на обмен веществ: я могу нуждаться, условно, в трёх тысячах калорий, а получать только полторы. Какое-то время организм будет отдавать эту разницу из внутренних запасов, но так будет продолжаться не бесконечно. Потом они закончатся, и я начну жить на этих полутора тысячах калорий: испытывать слабость, сонливость, не смогу совершать усилия, которые раньше были мне по силам.
Точно так же и в психологическом плане: сжимаясь меньше своего размера, я урезаю свои коммуникации, свои возможности. Но моё место от этого не становится меньше. Я не смогу обеспечить ту наполненность жизни, которая была раньше и могла бы у меня быть. Из жизни уйдёт то, что итальянцы называют dolce vita, — сладость жизни, вкус жизни. Я, конечно, продолжу жить, но это будет похоже на пресный хлеб недельной давности.
У нас время подошло к окончанию. Мне хочется пожелать вам быть открытыми к исследованию себя, того, как лично вы устроены, как устроены люди рядом с вами, и попробовать получать от этого исследования удовольствие. Спасибо вам за внимание.
