Сегодня я попробую сделать введение в гештальт-подход: немного рассказать о его возможностях в психологии межличностных отношений и о том, как он проецируется в область работы с психосоматикой. Часть материала у меня заготовлена заранее, а часть будет откликом на ваши действия. Гештальт-терапия и гештальт-подход в принципе связаны с интерактивностью, поэтому мне как гештальт-терапевту трудно полтора часа читать лекцию без взаимодействия: это противоречило бы самому методу. Сначала я расскажу, а потом попрошу вас проявить активность. Может быть, сделаем небольшую гештальт-демонстрацию, чтобы некоторые принципы проиллюстрировались вживую: лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать.
Слово «гештальт» я пишу так, как оно пишется в оригинале. В разных странах название метода, написанное латиницей, выглядит одинаково. Само слово немецкое; для человека, знающего немецкий, это простое, очень употребительное слово, естественное не только в психологии. На русский его невозможно точно перевести одним словом. Это что-то о целостном — я показываю руками целое, вроде планеты или глобуса, — но не о статическом целом, а о динамическом. Поэтому переводить его как «образ» не вполне точно, как «система» — тоже не вполне точно.
Например, если человек, думающий по-немецки, хочет выразить ситуацию, в которой охотник выстрелил в добычу, то «охотник выстрелил в добычу», «охотник стрелял и попал в добычу» и «охотник стрелял в добычу» будут разными гештальтами. В первом случае мы знаем, что он выстрелил, но не знаем, попал или нет. В эту ситуацию входят охотник, добыча, наблюдатель, ружьё, заряд, который сначала был в ружье, затем был выпущен и летел.
Если не хочется говорить об охоте, можно представить соревнование по стрельбе в мишень. Пуля должна вылететь из винтовки, пролететь по воздуху, попасть в мишень, оставить в ней след. Есть наблюдатели, есть ветер, сопротивляющийся пуле, есть оружие и стрелок. Здесь уже больше пяти точек и процессов, участвующих в одном гештальте. Немецкоговорящий человек совершенно спокойно назовёт это гештальтом. А если спортсмен стрелял по мишени, но неизвестно, попал или нет, это будет другой гештальт. В русском языке нет одного слова, которое могло бы всё это передать.
Как это название попало в психотерапию — длинная история, очень понятная по-человечески и характерная для XX века. Возможно, в ней есть просто юмор, а возможно — глубокий смысл. Ровно в середине XX века, когда закончилась Вторая мировая война и началась попытка строить новую жизнь, стали развиваться новые направления психотерапии. Психоанализ родился до Первой мировой войны. Он был квинтэссенцией научного знания XIX века, интегрированного в практику помощи людям, и до сих пор остаётся нашим фундаментом.
Но к середине XX века, после ужасных катастроф Первой и Второй мировых войн, в воздухе висело нечто новое. Сейчас мы назвали бы это системным подходом, но тогда само слово «система» было ещё новинкой. Люди из разных областей гуманитарного знания, из теории коммуникации, психологии, из того, что позднее отнесли бы к кибернетике, решили посмотреть, как конкретно ведут себя люди в ситуации, что происходит, когда несколько людей взаимодействуют, и как всё это складывается.
Исторические предпосылки были понятны. С одной стороны, существовала прекрасная европейская культура: музыка, литература, гуманитарное знание. С другой — хорошие, культурные люди вдруг оказывались вовлечены в устрашающую катастрофу, где гибли миллионы людей, уничтожались культурные ценности, разрушалось всё. Возникал вопрос: что это за процесс? Внимание от общих идей естественно обращалось к конкретике. Одновременно становился важен конкретный человек — с его уникальностью, неповторимой судьбой, собственным взглядом на жизнь, её смысл и целостность.
В рамках этих общедоступных идей появилась группа, которую интересовал простой вопрос: что будет, если человек сфокусируется непосредственно на моменте? Сейчас момент настоящего вычисляют как интервал примерно в три секунды. Забегая вперёд, в XXI век, можно вспомнить исследования младенцев и матерей: сколько времени может пройти между действием малыша и откликом матери? Если проходит меньше трёх секунд, младенец явно реагирует на это как на одновременное событие. Если больше трёх секунд, то по его поведению видно, что действие матери воспринимается как отдельное событие, не связанное с его порывом.
Эти исследования проводила Бостонская школа в 2008–2011 годах. Независимые исследователи повторяли эксперименты и получали примерно одинаковую цифру. У взрослых этот интервал может быть немного больше, а в некоторых случаях — меньше. Если кто-то сейчас кивнул и я это заметила, значит, мы находились в одном пространстве, в одном поле, были вместе. Если бы я увидела этот кивок на видео, это была бы уже другая история.
Ключевые слова здесь — теория поля, одновременность, момент настоящего, или, как говорили тогда, «здесь и сейчас», чтобы подчеркнуть пространство и время. Ещё это спонтанность, осознанность и ответственность. Осознанность в данном случае — не совсем то, что обычно понимают под осознанностью. Это awareness, то есть скорее бдительность, наблюдение, присутствие, регистрация. В русском языке слово «осознанность» слишком похоже на противопоставление сознания и бессознательного: сплю бессознательно, бодрствую в сознании. Но много лет назад awareness перевели именно так, и в русской практике это слово осталось, хотя не вполне передаёт суть.
Ответственность — тоже особая. По-русски она напоминает нам о том, что нужно «держать ответ»: скатился с горки — поднимай саночки наверх. То есть есть поступок и следствие. В английском responsibility имеет несколько иной оттенок.
Важнейшее понятие здесь — контактная граница. Имейте в виду, что слово «контакт» в данном случае — глагол, а не существительное. Не «проводочки завязали, контакт получился», не хороший или плохой контакт, при котором идёт или не идёт ток. В английском contact прежде всего обозначает действие, движение. А движение — великая вещь. Важно, как расположена контактная граница и как человек её переживает.
Например, сейчас мне кажется, что я в контакте с вами. Но в контакте ли вы со мной — вопрос неизвестный. Я случайно уклоняюсь взглядом от камеры, потому что не хочу вступать в контакт с железом, но в то же время хочу сквозь камеру обратиться к людям за ней. Для этого нужно войти в воображение, мысленно представить тех, кто там находится, и обратиться к вам: «Привет». Это очень тонкое движение. Но, когда я это делаю, я уже не в контакте с присутствующим здесь предметом. И, по-моему, обычно заметно, с кем разговаривает человек, к кому обращена любая часть его самого, кого он воспринимает.
Это оказалось очень интересной идеей, потому что тогда разные невротические нарушения и странности поведения — то, с чем на практике имеют дело психологи, — можно описывать как специфические формы организации контакта. Не обязательно сразу говорить о нарушениях: можно говорить о специфических формах контакта. В бытовом русском языке это выражается очень просто, хотя и не вполне профессионально: человек «в себе» или «не в себе».
Представьте ребёнка десяти лет, который на перемене несётся по школьному коридору, сшибая всё на своём пути. Можно сказать, что он не чувствует своего тела: он запинается о других детей, падает, потому что смотрит куда-то в сторону. Взрослый говорит: «Ты куда несёшься?» Ребёнок отвечает: «Ой», — и либо пытается убежать, либо, наоборот, замирает. От неожиданности он прерывает прежний процесс и возвращается к себе: где он находится, кто он, кто перед ним.
Я специально привожу детские сценки: о взрослых почему-то говорить не так принято. Но расскажу другую историю — об учительнице, которая много лет работала в одной школе, преподавала литературу, была любимым педагогом и ушла на пенсию. Она сидела дома, отдыхала, расслабилась. Одна молодая учительница собралась в декрет, и бывшую преподавательницу попросили выйти на работу. Она сначала сказала: «Я уже на пенсии, отдыхаю», — но её убедили, что она нужна, и она согласилась.
В первый же день учительница попала на больничный. Она спокойно, расслабленно шла по школьному коридору и поднималась по лестнице. Она уже забыла, что такое перемена. Навстречу ей по звонку скатывалась толпа детей. Пока она была в рабочем состоянии, пока её осознанность и ответственность были в порядке, она понимала, где находится, что происходит, была в себе и нормально перемещалась в потоке школьников. Но дома она расслабилась, была задумчива, готовилась к уроку, размышляла о себе — и находилась не в контакте с реальностью, а в контакте со своими фантазиями. Первая же группа детей случайно покатилась ей под ноги, сбила её, она сломала ногу и попала на больничный.
Этот эпизод можно с некоторой иронией трактовать как психосоматику: неприсутствие в моменте обернулось тем, что её тело было повреждено, не сориентировалось.
Такой подход одновременно удобен и неудобен. Он удобен тем, что позволяет привлечь в психологическую работу огромное количество данных разного плана: психофизиологию, психологию восприятия, вообще любые материалы, связанные с организацией человеческой активности. В этом смысле гештальт-подход удачно вписывается в новейшие данные нейрофизиологии, потому что он ориентирован скорее на организацию процесса поведения и процесса контакта, чем на размышления о том, почему и как люди себя ведут.
Но у этого есть и очевидный минус: такой подход непривычен для психологов и его трудно изложить письменно, в учебниках по теории личности. Здесь исчезает возможность сказать, какой это человек, какого он психического типа, какая у него акцентуация, личностный стиль. Нет устойчивого субстрата: наблюдаются конкретный эпизод, конкретная феноменология, конкретная организация контакта.
Обычно гештальт-терапией занимались и до сих пор стараются заниматься люди, которые уже имеют подготовку в каком-нибудь другом виде психотерапии. Тогда она приносит им больше удовольствия. Сейчас многие начинают сразу с гештальта.
Откуда же взялось название? Чтобы казаться поумнее и как-то соединиться с академической наукой, обратились к молодому тогда направлению — гештальт-психологии. Гештальт-психология, берлинская психологическая школа, изучала процессы восприятия: зрительное, аудиальное, затем тактильное. Так возникли академические названия — гештальт-психотерапия и гештальт-подход в практической психологии.
Этим, конечно, навсегда запутали студентов. Человек приходит к словарю, обнаруживает эксперименты с обезьянками, исследования восприятия зрительных фигур — и возникает замешательство. Теперь уже ничего не исправишь. Говорят, некоторые исследователи гештальт-направления даже обиделись, но их протесты не сыграли роли. Возможно, метод можно было бы назвать иначе — например, системно-динамическим или системно-кинетическим подходом, — но дело уже не поправить.
Может показаться, что всё это абсолютные теоретические вещи: контакт, контактная граница, поле. Но человек приходит к психологу с конкретными вопросами: что делать, почему у меня такие мысли, почему мне приснился этот сон, хочется его интерпретировать, я потерял смысл жизни — как действовать дальше? И тогда возникает вопрос: как применить общие положения к конкретным человеческим задачам? Как увидеть в конкретной ситуации и в конкретном вопросе более простые, но работающие схемы и как снова привести эти схемы к жизни?
Здесь требуется некоторое искусство. Хорошо сидеть на Марсе и в подзорную трубу описывать, как вообще ведут себя люди, где вообще располагается их контактная граница, что человек обязательно волнуется, когда вступает в контакт. Но если космонавт прилетел на Марс и вступил с ним в контакт, ему нужно расширить внимание, осуществить какой-то обмен с Марсом, затем замкнуться в себе и вернуться на Землю уже с опытом. Если бы он подлетел к Марсу, но ничего в себе не изменил, не расширился, не взволновался, если в его восприятии не произошло никакой революции, он мог бы сказать: «Ну, был и был. А что было — не помню».
Это бывает новинкой для многих моих собеседников. Они говорят: «Я хочу убрать свои чувства». Я даже проводила опрос среди студентов первого курса одного медицинского института и задавала провокативный вопрос: для чего нужны эмоции? Просила написать в два столбика их позитивные и негативные характеристики. Получилась чудесная коллекция ответов. Я хотела сделать из этого статью, потом махнула рукой и просто оставила её себе для любопытства.
Ответы были такие: эмоции очень вредны, потому что мешают учиться, отвлекают от задач, вообще приносят неприятности. Первый курс, студенты-медики, большие нагрузки, нужно многое учить — это понятно. Но положительная сторона тоже была обозначена: с эмоциями веселее на вечеринке.
Заметьте, я сейчас веду разговор под мотивом холизма, целостности. Слово «холизм» звучит немного не по-русски, «целостность» тоже звучит несколько непривычно. Но смысл в том, что, если что-то в человеке есть, мы на это опираемся, а не пытаемся этим ударить.
Возьму другую практическую ситуацию. Человек говорит: «Здравствуйте, товарищ консультант. Я пришла к вам, потому что гастроэнтеролог сказал: все необходимые препараты он мне выписал, часть проблем уже решена, а язва всё равно не проходит. Поэтому отправил меня к психотерапевту».
Психолог спрашивает: «А вы понимаете, почему вас послали к психотерапевту?» Клиентка отвечает: «Да, я читала: все болезни от нервов. Я готова рассказать вам всё про себя, всю биографию, все свои тайны. Я уже прочитала в интернете, что у меня была плохая семейная система: мама всегда была на работе, а папа был недоступный. Поэтому у меня, наверное, ещё и созависимость. Я тоже читала. В общем, я всё сейчас вам расскажу, лечите меня, пожалуйста».
Если здесь есть психологи, они понимают, что после этого психолог набирает побольше воздуха, стараясь не выдать панику, и говорит: «Да, это очень замечательно. А как вы думаете, за счёт чего мы будем двигаться? Как бы вам хотелось?» Это обычное начало, чтобы познакомиться и сориентироваться.
И клиент очень серьёзно отвечает: «Мне надо убрать лишние эмоции. Если я не буду волноваться, тогда у меня не будет язвы». Знакомая тема, да?
Если я беру методологию гештальта и пока не вдаюсь в детали тактики, я сразу думаю: ой-ой-ой, что же он делает? Он говорит о волнении, даже не о действии, и напрямую сообщает, что хочет что-то удалить. Совсем как тот юноша, который говорил: «Я не хочу волноваться», только здесь всё гораздо серьёзнее.
Он хочет, чтобы у него не было эмоций, потому что эмоции заставляют волноваться, а волнение приводит к обострению язвы. Но чего он фактически хочет? Видимо, уничтожить самого себя. Эмоции, реакция — это стандартный ответ живого на стимулы, приходящие извне. Я имею в виду чувства, собственные побуждения — всё то, что свидетельствует о том, что человек жив.
В межличностных отношениях это то, что возникает между двумя людьми. Вот фломастер спокойно себе лежал, и к нему подошёл человечек, сказал: «Привет». Соответственно, что-то шевельнулось. В человеческом варианте это было бы началом эмоционального ответа: какое-то возбуждение, чувство, начало реакции. Из этого потом последует либо обращение, либо уход, бегство или атака, если ситуация сложнее, либо попытка договориться, совместная игра или отказ от игры. То есть что-то будет развиваться.
Если фломастер шевелится, это просто механическое движение. Но если это живое существо, оно начнёт возбуждаться. После возбуждения начинается фаза ориентирования, затем подбирается модель действия. А этот человек хочет отрезать самую первичную фазу — возбуждение, реагирование. И что тогда будет? Во-первых, это нереально, и это, возможно, самое главное. Во-вторых, как мы будем жить, если ему всё-таки удастся это подавить?
Сам симптом, собственно, заключается в том, что вместо заданного, естественного алгоритма — возбуждения от новизны, от того, что что-то произошло, начала активности, выбора наиболее подходящей формы поведения на основе прошлого опыта и текущего анализа ситуации, получения обратной связи и дальнейшего завязывания отношений — человек хочет всё это редуцировать: не волноваться, не жить, не вести себя. Собственно, так он и делает. Поэтому у него и язва.
Импульсы размещаются внутри него. Видимо, не все, иначе он вообще не разговаривал бы и не общался с людьми, но большая их часть. А он продолжает говорить: «Уберите мне эмоции, чтобы я не волновался». Можно либо создать абсолютно нейтральную ситуацию — но тогда он будет скучать, — либо искать у него какие-то особые поводы для волнения. Но это довольно пустая работа, потому что новые ситуации всё равно будут возникать.
Нужно схитриться, найти способ помочь ему заново развивать отношения: волноваться, замечать других людей, замечать себя самого, ориентироваться, обращаться к другим и получать ответ. Я могу рассказывать это словами, но, вообще говоря, это будет бесполезно. Он скажет: «Я вас не понимаю. Я пришёл убрать эмоции, потому что из-за эмоций у меня язва».
Я сейчас немного утрирую, но те, кто имеет опыт работы с пациентами с психосоматическими заболеваниями, узнают эту ситуацию. При всём соблазнительном названии «психосоматические» — вроде бы психика и соматика, сейчас мы быстренько всё сделаем, — это самые трудные для психолога пациенты.
В более лёгком случае мы называем это ретрофлексией — обратным обращением эмоций на себя. Например, молодой человек говорит: «Когда я прихожу в гости к тёще, я почему-то всегда теряю дар речи. У меня становится неловкая походка, я вообще не люблю к ней ходить, потому что у меня болит живот ещё до того, как мы что-то поели».
Здесь проще. Наверное, у него были какие-то чувства, мысли, душевные порывы. Из вежливости он не может их выразить, останавливает их, но возбуждение продолжает гулять по телу: дёргает сосуды, напрягает мышцы.
Однажды я видела удивительного человека: он поджимал уши, если при нём произносили слово «тёща». Это, думаю, редкий случай. Несчастный человек. У него была гладкая причёска, короткая стрижка, поэтому уши были хорошо видны. Мы с коллегой спросили его в совершенно посторонней ситуации, не про него, а про детей: «А какие у вас отношения?» Он ответил: «Совершенно хорошие отношения. Полная семья, мы живём с тёщей». И при слове «тёща» у него заметным образом кончики ушей прижались к черепу.
Я решила, что мне мерещится: мало ли, тень как-то легла. Стала расспрашивать его немного дальше. Человек, видимо, из-за чего-то разволновался и начал проецировать. Если проекция лёгкая, можно просто создать хорошую атмосферу, поговорить — и человек вернётся к себе. Если волнение сильное, лучше подумать: почему это произошло, как он остановился, как сорвался с прямого контакта.
