Хотела бы выразить большую благодарность Наташе Кенеру. Три года назад она написала мне в Facebook: её коллега из ИГИ переезжает в Минск, потому что её муж работает в посольстве, и ей предстоит несколько лет провести в нашей прекрасной Беларуси. Наташа дала ей мои координаты, потому что здесь ей было не с кем общаться. Мы встретились, поговорили, и оказалось, что она ученица Петра Лихимовича Петлюка и занимается темой эмпатии.
Когда встречаются два кандидата наук, из этого обычно ничего хорошего не выходит. Она предложила мне подать тему на грант, и я не знаю, с какого безумия согласилась. Естественно, грант мы выиграли, и вот уже два года пишем тему о развитии эмпатии в консультативном процессе. Коллеги, когда я буду писать все отчёты, пожалуйста, больше меня в этот научный процесс не отпускайте. Всё-таки одно дело — реальная практика, другое — научная отчётность.
Но за эти два года благодаря Наталье Епифаниде Кедровой я глубоко проникла в мир эмпатии, познакомилась с Петром Лихимовичем Петлюком и написала множество разнообразных отчётов. И меня очень удивило вот что: у меня было ощущение, что я знаю об эмпатии всё. Казалось бы, что тут вообще можно не знать? Любой человек может что-то сказать об эмпатии и достаточно верно использовать её в практике. Но когда я начала погружаться в эту тему, оказалось, что уровень моих знаний совсем не так высок.
Первое, что поразило меня в начале знакомства с этим феноменом, — исследование Монклийского университета. Оно началось в 1956 году, длилось десять лет, и по его итогам вышла книга «42 жизни в психотерапии». Это было огромное исследование, проведённое психоаналитиками: они изучали долгосрочных пациентов, много лет находившихся в терапии, чтобы понять, что в целом им помогло.
Естественно, коллеги-аналитики считали, что главное — реконструкция, что очень важным является осознавание. Они надеялись получить именно такие результаты. Но для мирового психоаналитического сообщества стало потрясением, когда выяснилось, что лишь 24% пациентов, то есть только каждый четвёртый, спустя длительное время после терапии сообщили: им помогло осознавание, то, что они поняли что-то о себе. А 45% сказали, что им помогла поддерживающая, внимательная, доброжелательная атмосфера терапии, терапевт с его сочувствием и сопереживанием.
То, что сегодня мы называем неспецифическими факторами психотерапии, оказалось почти в два раза эффективнее столь любимого нами осознавания. Эта цифра меня впечатлила, потому что у меня, как, наверное, у многих, всегда было представление: главное — помочь человеку осознать, что с ним происходит, а дальше он разберётся, что с этим делать.
Это исследование очень близко к тому, что сделали Карл Роджерс и его ученики. Наверное, вы все помните из курса психологии в вузе исследование Карла Роджерса о факторах, поддерживающих хорошую терапию и необходимых в любых условиях. Во-первых, это эмпатия, понимание мира клиента. Во-вторых, безусловное позитивное внимание. И в-третьих, аутентичность, искренность, подлинность — наше настоящее поведение.
Сегодня масса исследований на эту тему показывает, что более 50% изменений у наших клиентов происходят именно благодаря неспецифическим факторам терапии. И в этом смысле это вызов: мы много учимся, читаем, стараемся освоить новые технологии работы с клиентами. Появляется ещё один подход, ещё один метод. Но правда в том, что методы определяют не всё. Определяющими оказываемся мы, наши отношения и прежде всего наша эмпатия, наше понимание мира клиента.
Что же такое эмпатия? В самом простом варианте это любой наш отклик на наблюдаемый опыт другого. Мы должны каким-то образом столкнуться с этим опытом: увидеть его, услышать или прочитать о нём так, чтобы он произвёл на нас впечатление. Метафоры «влезть в шкуру клиента», «посмотреть на мир глазами клиента» — как раз об эмпатии, о нашей способности видеть мир глазами другого человека.
Те, кто оканчивал психологический факультет, возможно, помнят опросник Дэвиса, который хорошо показывает структуру эмпатии. В него входит децентрация — способность выйти за пределы собственного опыта и попытаться встать на место другого человека. Например, я сейчас смотрю на вас и думаю: что чувствуют люди в зале? Проснулись ли они уже, успели ли выпить кофе? Пришли сюда потому, что надо отработать деньги, заплаченные за конференцию, и посетить все мероприятия? Или им весело и интересно? А может, у кого-то сегодня свидание, и мысли вообще не здесь? Очевидно, что люди в зале могут чувствовать себя очень по-разному. И моя задача — смотреть на вас и понимать: если вам становится скучно, может быть, я слишком занудна. Тогда помашите мне, и я сразу пойму, что нужно что-то оживить.
Следующая шкала — шкала фантазии. Она показывает нашу способность становиться на место другого, воспринимать его переживания, точку зрения и опыт, как будто перемещаясь в его жизнь. Мы часто используем её совершенно неосознанно, когда смотрим фильмы. Не знаю, смотрели ли вы последний «Шерлок» с Бенедиктом Камбербэтчем. Я поняла, что уже в середине серии мне скучно: я не сочувствую ни одному из героев, они мне не интересны. Я не понимаю, откуда взялась сестра Шерлока, почему там происходят какие-то процессы, откуда возник маньяк. Когда нам никто не интересен, когда мы никому не сочувствуем и не сопереживаем, не можем перенести себя на место другого человека, нам обычно не очень интересно. Поэтому способность помещать себя на место вымышленных героев, стариков, старушек, детей, персонажей книг — важный элемент эмпатии.
Следующая шкала — эмпатическая забота. Она позволяет оценить наши чувства, направленные на другого. Это близко нам, терапевтам: сопереживание, сочувствие, способность пожалеть, желание помочь. И последняя шкала, наверное, самая трагичная для эмпатирующих людей, связана с эмпатическим дистрессом. Когда мы активно сопереживаем и сочувствуем другому человеку, любое несчастье или переживание может так сильно на нас подействовать, что у нас возникают собственные реакции, связанные с дискомфортом. Поэтому многие говорят: «Я не хочу эмпатировать».
Но в хорошем эмпатическом контакте с клиентом мы очень часто чувствуем ужас, боль, злость, стыд, ненависть, ярость — и эти переживания могут быть довольно сильными. Например, очень злой клиент подавляет свою злость и говорит очень тихим, вялым голосом, а терапевт чувствует злость. Опытный терапевт пытается исследовать, что стоит за этой тихой речью, за рассказом клиента, и осторожно погружается в глубину происходящего. В какой-то момент он может сказать: «Я сейчас чувствую злость. Ты говоришь так тихо, и это вызывает у меня злость». Это не значит, что терапевт злится на клиента: он улавливает напряжение клиента.
Опытные терапевты знают: если мы испытываем эти чувства, это совершенно не значит, что мы должны прямо выводить их в контакт. Но если нам удаётся оставаться в сопереживании, сочувствии, симпатии, у нас появляется возможность понять, что происходит с клиентом.
Например, если мы воспринимаем клиента просто как манипулятивного, важно дифференцировать: перед нами антисоциальный клиент, который манипулирует нами в своих целях, или человек, переполненный ужасом ребёнка и не знающий, как с ним справиться. Есть прекрасные примеры из работы служб экстренной помощи суицидентам. Обычно разговор направлен на то, чтобы человек, который звонит, отказался от намерения совершить суицид. Но специалисты, которые хорошо работают с погранично организованными людьми, будут внимательнее и скорее станут разговаривать с человеком о том, что с ним произошло, что он чувствует и переживает.
Погранично организованные личности часто верят, что, если они не заявят о серьёзности своих намерений, их никто не услышит. Поэтому люди, совершившие суицид, нередко были неверно распознаны: их намерения сочли демонстративной попыткой получить внимание, хотя опасность была очень велика. Эмпатия нужна нам для того, чтобы понимать, что происходит с нашим клиентом.
Полезно спрашивать себя: что вы хотите сделать для клиента? Здесь сразу многое становится видно. «Я хочу помочь ему правильно жить» — это педагогическая позиция. «Я хочу, чтобы ему было не так грустно, а немного печально» — тоже определённая позиция. Иногда то, что возникает в нас, — это какое-то морализирование, воспитательная деятельность. Но тогда наш отклик может оказаться совершенно неэмпатичным. Например, клиент рассказывает, что изменяет жене, снова женился, и у терапевта возникает реакция: «Что же ты делаешь?» Он хочет, чтобы клиент перестал так поступать, хочет сказать ему воспитательное слово. А иногда клиента действительно нужно просто пожалеть.
Я помню, когда только начинала работать, мои клиенты очень часто плакали. Я спросила своего терапевта: «Почему у тебя они никогда не плачут, а у меня всё время плачут?» Он ответил, что слова терапевта могут звучать для клиента так, словно это последние родители в его жизни. Я не замечала, что, когда говорила с клиентом, он начинал плакать почти независимо от того, о чём рассказывал. Тогда я поняла, какое впечатление на клиентов производят наши реакции и наши интенции. У меня была сильная интенция жалеть женщин; сейчас, слава богу, этого уже нет, это прошло, и я сама стала в этом месте более здоровой.
Но всё равно стоит задаваться вопросом: что вы хотите передать своим клиентам, что хотите с ними сделать? Переживание — это отдельная деятельность. Если вернуться к дидактике, важно, как именно мы этому учим. На занятиях, когда профессор Цезин предлагает участникам поделиться своими чувствами, нередко включается педагогическая или воспитательская позиция. Человек рассказывает очень интимную историю из своей жизни, которая полностью перебивает историю клиента, начинает критиковать говорящего или предъявлять ему обвинения. Мы это останавливаем, потому что такие реакции относятся к житейской, бытовой психологии. А мы пытаемся научить эмпатическому сопереживанию, эмпатическому чувствованию.
Нужно снова и снова возвращать человека к вопросу: «Попробуй сказать, что сейчас с тобой происходит, на что ты откликаешься». Это может быть простой отклик на чувство: «Когда ты это переживала, мне было очень грустно». Может быть более конкретное замечание: «Когда ты рассказывала о том-то, я почувствовала грусть. А когда ты стал говорить об этом, я начала злиться». Иногда всплывают собственные истории: «Знаешь, у меня была своя история. Когда ты об этом рассказывала, она снова всплыла, и я опять почувствовала себя той маленькой девочкой, которую оставили одну, забыли на вокзале и вспомнили только вечером. Это был ужас, жуткие переживания. Я как будто была вместе с тобой в тот момент, когда ты говорил о своей истории».
Мы создаём очень много творческих ситуаций. Вчера в Шанкаре мы обсуждали, что объективно в группу собираются двенадцать, четырнадцать, пятнадцать человек, которые иногда видят друг друга в первый и последний раз. За девять дней им нужно полюбить друг друга, создать терапевтическую систему, помочь друг другу продвинуться. Как это сделать? Мы используем много креативных вещей. Например, устраиваем спортивные состязания, формируем команды, и люди начинают болеть друг за друга. Участвуют все, в том числе люди не с самым хорошим здоровьем. Они поддерживают друг друга, когда бегают с шариками между ногами или перебрасывают мячи. Они проживают интерес, поддержку и переживания друг друга.
Мы делаем много разных объединяющих вещей, и всё это работает именно на группу. За день у участников возникает такое количество эмоций и энергии, что им нужно находить формы для их проживания. Кто-то начинает бегать, кто-то есть, а в свободное время люди проводят время вместе. У них возникает много чувственных переживаний по отношению друг к другу, и группа становится теплее. Мы стараемся всеми способами помогать участникам переживать друг друга и смотреть друг на друга другими глазами.
Если вернуться к вопросу о том, как учить терапевтов, в том числе гештальт-терапевтов, быть эмпатичными, то мы все знаем базовый принцип Гиппократа: «Не навреди». Но как не навредить человеку, который очень сильно переживает, или, наоборот, чьи переживания совершенно заблокированы и недоступны для нас? Как нам действовать?
Как гештальт-терапевты, мы часто сталкиваемся с актуализацией защит. Это могут быть проекция, интроекция, ретрофлексия, самотерзация — всё что угодно. И наша задача, по идее, всегда быть за защитой. Мне нравится объяснительная модель — аналитический треугольник Вауна, который мы используем в нашей школе в Париже. В нижней части этого треугольника находятся наши потребности, которые мы не можем предъявить, потому что они для нас невыносимы, а также аспекты нас самих, которые нам трудно принять: стыд, вина, сильная злость.
Когда мы сталкиваемся со стыдными потребностями, о которых не можем всем рассказать, или с переживаниями, которые невозможно прямо предъявить даже себе, обычно возникает сильная тревога. На фоне этой тревоги актуализируются защитные механизмы. Поэтому, когда приходит клиент, мы работаем не только с тем, что находится на поверхности треугольника, — с переживаниями, объектами и тревогой, — но и с защитой. Защита является реакцией на тревогу, которая коренится в стыдных потребностях, не предъявляемых клиентом по какой-то причине.
Важно принимать эту тревогу всерьёз. Иногда мы думаем: «Ну тревожишься и тревожишься, ну и что?» Но тревога бывает настолько сильной, что просто затапливает клиента. Её нужно постепенно снижать, чтобы подойти к объектам или потребностям, которые действительно важны для него. Здесь важны баланс, пространство и поддержка. Никто не знает точной дозы этого баланса: сколько должно быть пространства и сколько поддержки. Но если предлагать человеку рисковать, переживать и чувствовать, не обеспечивая ему надёжной опоры, мы вынуждаем его встать на ноги раньше времени. Это печально.
Только активная поддержка с нашей стороны даёт клиенту мужество встретиться с тем, что раньше он вообще не был готов увидеть. В этом смысле психоанализ и гештальт опираются не на парадигму индивидуализма, а на психологию отношений. Лечат отношения, а не наши техники и знания. Лечит то, как мы относимся к клиенту, что делаем для него, какие выбираем способы и слова. Трогают ли его наши слова, чувствует ли он, что мы его поддерживаем и заботимся о нём?
Иногда я разговаривала с клиентами так, что в какой-то подходящий момент, с большой долей сопереживания, говорила: «Вы наркоманка». Одна клиентка ответила: «Я не могу это признать». Я поняла, что нужно сделать шаг назад. Я сказала: «Вы действительно иногда употребляете наркотики. Вам бывает очень сложно признать, что вы зависимы. Я понимаю, с каким объёмом чувств вы сталкиваетесь». Она ответила: «Да, я долго думала над вашими словами. Я даже обиделась. Но сейчас понимаю, что да, я наркоманка. Мне казалось, что, если я это признаю, вы будете как-то иначе ко мне относиться. Но я вижу, что вы продолжаете со мной разговаривать».
Я ответила: «Да, так бывает. Многие люди употребляют наркотики, алкоголь, есть разные люди. Наша задача скорее понять, почему наркотик появился в вашей жизни и какую функцию он выполняет. Почему у вас нет другой радости, кроме этого?» И дальше мы работаем очень аккуратно, очень бережно. Терапевтические отношения — это как раз наш способ скорректировать жизнь клиента.
Помимо того, чтобы делиться чувствами, мы используем утешение, стимулирование, ободрение, провокацию, повышение толерантности и максимально допустимый для терапевта уровень аутентичности. Когда мы эмпатически реагируем, важно формулировать комментарии в более разрешающей манере. Обычно наши комментарии направлены на то, чтобы клиенту было легче признать: да, он делает то, что делает. Он всё равно это делает.
Вспомните опыты с собаками, которых помещали в клетку и били током. Когда собаки пытались выпрыгнуть из клетки, а потом их снова помещали туда уже без тока, они всё равно боялись там находиться. Мы живём похожим образом. Сколько раз каждого из нас в жизни били током? Сколько раз, когда мы говорили, что делаем что-то, получали агрессивную обратную реакцию? Клиент не доверяет нам. Он боится, что, если скажет правду, мы тоже ударим его током. Поэтому, когда мы говорим более разрешающе — «да, это нормально, это естественно», — клиент начинает больше нас слышать.
Мы ищем такие интерпретации, которые снимают с клиента осуждение. Стараемся подчёркивать скорее позитивный, актуальный опыт клиента, а не использовать агрессивные маркеры, будто он сделал что-то неправильно. Мы не говорим: «Почему вы таким образом избегаете этого выражения?» Мы можем сказать: «Похоже, у вас есть какие-то идеи о том, почему это выражение может быть сложным. Могли бы вы поделиться этими идеями?» Тогда мы признаём, что клиент может что-то делать, и поддерживаем его.
Следующий важный пункт — исследование вместо расследования. Очень часто мы забываем, что нужно просто мягко двигаться за клиентом, и включаемся в детективное расследование: «Когда, почему, зачем ты это сделал? А вот в прошлый раз ты говорил другое, мне кажется, ты не ссылаешься на это». Тревога клиента, конечно, усиливается. Наша задача сначала понять, что и как он защищает, исследовать его механизм, а затем помочь ему принять больше ответственности за то, что он делает, поддерживая его интерес к самому себе.
Одна коллега рассказывала: пришла клиентка, опоздала, задержала терапевта, заплатила меньше денег. У коллеги возникло желание выгнать её из терапии. Мы начали исследовать её собственные переживания. Когда клиентка пришла в следующий раз, терапевт сказала ей: «Мне кажется, вам очень важно сохранять контроль над ситуацией, и вы приложили много усилий, чтобы отстоять свою экономию. Могли бы вы поделиться, почему это так важно для вас? Почему вам важно так отстаивать своё время и свои границы?» Они начали говорить. Клиентка рассказала свою историю, а затем они договорились об удобном для терапевта времени и об оплате.
Мы используем разные вопросы. Когда клиент говорит: «Я сейчас злюсь», «Я тревожусь», — мы не начинаем утверждать что-то за него. Мы спрашиваем: «Когда тревоги меньше? Когда её больше?» Так мы используем микро-техники, чтобы помочь клиенту лучше понять себя.
Самое важное — опираться на те места, в которых у клиента уже что-то получается. Мы всё время говорим: терапия — это терапия маленьких шагов. Мы не можем очень далеко продвинуть клиента своими усилиями. Поэтому не говорим: «На самом деле ты этого хочешь» или «На самом деле ты этого боишься». Это уже некие «правды», маркеры. Мы заменяем их более аккуратными словами: «Похоже, тебе также хочется того-то», «Похоже, помимо всего ты ещё переживаешь и за это».
Мы стараемся обращаться к тем чувствам, которые клиенту пока недоступны. Я закончила программу по эмоционально-импрофессиональной терапии с консульцией ВПА и наблюдала за тем, как эмоционально-импрофессиональные терапевты обращаются с переживаниями. Сразу скажу: я двумя руками за. Они всё время опираются на реальность, и самое важное — очень эмоционально сопереживают.
Например, они смотрят, какое чувство было первичным. Допустим, обида. Клиент может этого ещё не понимать, и тогда мы описываем ситуацию: «Когда ваша жена в очередной раз отказалась навещать вашу маму, вы почувствовали обиду. Вы почувствовали, что она как будто снова не принимает вашу маму и вас, и вам было очень обидно. А через некоторое время возникла защитная реакция — злость, и вы стали разговаривать со своей женой».
Клиент в этот момент может ещё не понимать про обиду. Но мы убеждаемся, что находим переживания, которые действительно есть. Это способ поддерживать изменения клиента, не усиливая защиту и не идя только за вторичным чувством.
Если человек находится в очень сложных, запутанных отношениях с женой, с семьёй и боится сунуться в эту тему, мы не говорим: «Вы стали свободным, правда? Вы наконец-то уйдёте из этой семьи? Вам уже тридцать лет, вы самостоятельный человек». Мы скорее говорим: «Я замечаю, что вы находитесь в этих конфликтах, что всё время боитесь чего-то более сложного. И, конечно, с одной стороны, вы понимаете, что можно оставить всё как есть, но другая ваша часть уже готова идти своим путём». Мы очень аккуратно передаём такие вещи.
Я понимаю, что у меня буквально осталась одна минута, и постараюсь закончить. Я могла бы говорить ещё много, потому что эта тема очень заряжена. Последнее, что я хочу сказать: эмпатия разная в зависимости от клиента, и эмпатия разная в зависимости от опыта терапевта. Все терапевты, которые работают с детьми, с клиентами с действительно серьёзными травмами и потерями, с тяжело больными…
