Меня зовут Георгий Смолин, можно Жора. Я идентифицирую себя как гештальт-терапевт, тренер, супервизор. Занимаюсь гештальт-терапией, обучаю студентов, веду супервизию. Я один из основателей и старших тренеров Киевского гештальт-университета — небольшого, сравнительно молодого вуза. И я с радостью представляю его здесь, на этой замечательной конференции. Если вам будет интересно что-то обо мне, потом можете спросить.
Забавно было отловить себя в свете темы. Обычно я не мою голову на второй день после мытья, и мне с этим нормально. А сегодня внезапно возникло желание ее помыть, хотя обычно я так не делаю. Потом я подумал, что это как раз в тему, и начал переживать нарциссическую нестабильность: вдруг это будет как-то заметно в эксперименте? Затем решил не мыть голову — все-таки лекция про нарциссизм. А потом подумал: вдруг решение не мыть — это еще более глубокий бесплодный маневр? Может быть, показать, что меня накрывает всякими имиджевыми вещами, — тоже проявление нарциссизма. Я запутался, выдохнул и решил, что проще признать: я не готов.
Сейчас я прекрасно осознаю, что очень сильно тревожусь. Кажется, я никого из вас не знаю или, может быть, видел кого-то, но лично не знаком. Меня периодически выносит из «здесь и сейчас» в мое апокалиптическое «здесь и там», где все, конечно же, смотрят на меня критически, с осуждением, игнорируют или зло хихикают. То есть возникают все те риски, которые обычно повреждают естественный процесс самооценивания.
Мне остается использовать то, что я применяю в работе с клиентами: дышать, смотреть на вас, замечать, что вы улыбаетесь и, наверное, слушаете с интересом, хотя это, возможно, тоже проекция. Опираться на свой прошлый опыт: я уже читал лекции, людям бывало интересно, по крайней мере некоторым, и не всегда все уходили из зала к третьему дню лекции — хотя бы по одному человеку оставалось.
Еще я опираюсь на свою ценность: я не пишу лекцию заранее. Каждый раз пытаюсь создавать ее в том контексте, который есть, для той аудитории, которая есть. Поэтому не люблю повторять лекции и всегда придумываю что-то другое. Это не значит, что я совсем не готовился. Но я рассчитываю на свой внутренний опыт: обычно в контакте, в диалоге с аудиторией у меня получалось создавать что-то на заявленную тему.
Я хотел бы предложить вам задавать вопросы, если они будут относиться к тому, о чем я говорю, если понадобятся какие-то прояснения. Тогда я тоже смогу опираться на ваше любопытство и интерес. Мне будет легче, я не буду переживать, что изолирован от вас, и смогу лучше справляться со своими терапевтическими особенностями.
Лекция называется «Виды нарциссизма с точки зрения гуманистических феноменологических подходов». Сначала я в двух словах скажу, что имею в виду под гуманистическим феноменологическим подходом. По первому образованию я психиатр. Первый подход к классификации различных психических сложностей и особенностей — медицинский: DSM-IV, DSM-V. Он классифицирует психические расстройства и отклонения как нечто патогенное, как болезнь, у которой есть возбудитель, течение и лекарства, воздействующие на эту болезнь и приводящие к выздоровлению.
Я считаю эту парадигму очень важной и полезной во многих случаях, в том числе при тяжелой психиатрической патологии. Но мне больше нравится рассматривать различные стили человеческого контакта, поведения, особенности человека и даже его страдание как побочный эффект творческого приспособления. Я искренне верю, что то, какими мы являемся, — продукт единственно возможного и наилучшего творческого приспособления, которое было доступно нам в определенные критические моменты, с тем количеством внутренних ресурсов и с тем качеством поддержки поля, в котором мы развивались. Нам пришлось создать собственную стилистику, и она для меня всегда очень интересна и разнообразна.
Еще одна особенность подхода, который мне нравится: я стараюсь видеть не только страдания и сложности, являющиеся побочным эффектом данной стилистики, но и ее ресурсы. Они есть, они огромны и уникальны. Чем больше у нас возможностей вести себя по-разному в разных ситуациях, чем больше мы способны функционировать на психотическом, пограничном и невротическом уровнях, используя эти уровни в контексте окружающей среды, тем шире диапазон нашего творческого приспособления. Тем больше мы можем соответствовать критериям психического здоровья с точки зрения гештальт-подхода.
Мне нравится определение, согласно которому психическое здоровье — это возможность не застревать в одной полярности, а динамически двигаться, использовать различные свойства и качества, чтобы наиболее эффективным способом удовлетворять свои потребности с учетом контекста окружающей среды. Только такая взаимосвязь ведет к качественному способу жизни.
Нарциссическую стилистику я тоже считаю одной из стилистик. Она определенно связана с процессами творческого приспособления на определенных этапах развития. Для начала я хотел бы коснуться понятия потребности, потому что дальше буду на него опираться. Думаю, это слово вам хорошо знакомо. В книге Перлза, Хефферлайна и Гудмана потребности описываются как дисбалансы организма, периодически возникающие в процессе жизни, контактирования, существования организма в поле своей среды. И мы постоянно вынуждены искать способы их удовлетворения.
Это прекрасно описывает процессуальную часть гештальт-терапии: то, как уже созревший организм, социальное поле «организм — среда» и граница контакта функционируют в окружающем мире. Но, как мне кажется, на заре становления гештальт-терапии было важно распрощаться с аналитическим прошлым. Поэтому вопросы организации личности, самой личности как структуры и подобные темы были исключены из теории, чтобы создать нечто новое, уникальное, отличающее гештальт от других подходов.
Такой подход прекрасно описывает повседневную жизнь человека. Другое дело, что он не очень помогает понять, как формируется организм, который затем создает поле «организм — среда». Мне кажется, из теории гештальта было исключено понятие потребностей развития. Не знаю, знакомо ли вам это понятие. Этой темой больше занимаются специалисты психодинамического направления, и я считаю их труды бесценными для понимания того, как мы развиваемся, какие фазы, процессы и стадии проходим, чтобы появился организм, способный затем функционировать так, как это хорошо описывает гештальт-теория.
Мне очень нравятся труды Боулби, Маргарет Малер и других специалистов, изучавших развитие ребенка и фокусировавшихся именно на потребностях развития, их блокировках и дефицитах. Мне также посчастливилось перевести книгу «Противозависимость близости», и она меня очень впечатлила.
Вторая система, которую я использую, — буддистская система. Возможно, вы о ней слышали. Это современное телесно-аналитическое направление, разработавшее, на мой взгляд, самую достоверную, дифференцированную и тонкую систему стадий развития. Там действительно изучали детей, их психомоторное развитие: какие мышцы включаются на каком этапе и с какими психологическими процессами это связано. Затем исследовали, каким образом тело показывает, какие стадии были заблокированы или нарушены. Это очень интересно. В интернете можно найти работы Гитти Марчер, Лисбет Марчер, Эрика Ярнеса; в Москве также издавался сборник о буддизме, где описывались основные задачи и стадии.
Мне кажется, это важно знать, поскольку психопатология тоже очень сильно зависит от этих процессов. На самом деле любая психопатология — не болезнь, а способ организации себя и контакта с другими на определенных этапах развития, с использованием определенных потребностей развития, возникающих у разных людей в разное время. Сейчас я даже стараюсь не использовать слово «психопатология», мне больше нравится слово «психотипология», потому что оно снимает медицинский налет, пафос болезни.
Недавно я обсуждал это с Жан-Мари Робином, и он открыл для меня новый горизонт: изначально pathos не означало болезнь. В греческом языке это слово означало переживание. Позже, уже в медицине, оно стало обозначать болезненное переживание. Но сам корень все равно немного нагружен негативным смыслом, поэтому мне нравится его избегать и смотреть на стилистики, на способы человеческого функционирования. Не на болезнь, а на лучшее, что человек мог сотворить. В терапии он может лишь более эффективно приспосабливаться и создавать другие способы контакта.
Сейчас мне удается справляться с аналитическим и гештальтистским расщеплением на структуру и процесс. Мне нравится метафора личности в момент контакта как реки. Река течет, меняется; нечто, бывшее здесь и сейчас, затем превращается в прошлое. В реке можно двигаться в разные стороны, там есть завихрения потоков, множество объектов, движущихся сложным образом. Но для возникновения понятия реки недостаточно одного процесса и течения. Сначала необходимо русло, которое создает и оформляет процесс, называемый рекой. Естественно, нужны и истоки, наполняющие поток.
Поэтому, как мне кажется, нет смысла расщеплять структуру и процесс, как это делали ранние теоретики. Это неразрывно связанные и взаимодополняющие вещи. Процесс невозможен без структуры, а структура без наполнения процессом не будет живой. Если смотреть с точки зрения потребностей, то потребности развития как раз и создают структуру. При этом структура остается гибкой. Видели японские дома в сейсмически неустойчивых зонах? У них есть структура, но под воздействием окружающей среды они до определенной степени способны быть гибкими, не теряя ее. Мне интересно рассматривать потребности развития как то, что создает такую гибкую структуру: русло, которое может подстраиваться под нужды потока и окружающей среды, но при этом остается чем-то, что можно проследить здесь и сейчас и что постепенно разворачивается во времени.
Процесс же, воду, наполняющую русло, можно рассматривать как Id-процесс с точки зрения гештальта, который, думаю, вам хорошо знаком. Если смотреть на нарциссизм с этой позиции, становится очевидной сложность, с которой сталкивались первые гештальтисты. Они работали в индивидуалистическом подходе и рассматривали только потребности в классическом смысле. Человек с нарциссической стилистикой вроде бы имеет потребность в принятии, признании, восхищении. Он контактирует, как будто что-то получает, но не может это ассимилировать. И в индивидуалистических категориях было трудно сформулировать то, что могло бы помочь лучше понять эту стилистику.
Первые аналитики тоже говорили, что нарциссическая патология, особенно в тяжелых и запущенных случаях, неизлечима, поскольку люди с такой стилистикой создают какие-то неправильные переносы. Не родительские, не сиблинговые и не другие привычные переносы, а нечто иное. Насколько я помню, только Хайнс Кохут пришел к понятию зеркального переноса, нащупал его, и с этого начались аналитические возможности работы с нарциссической стилистикой.
Он одним из первых предложил определенные метафоры и подробно изучил процесс формирования того, что называли самоценностью, достаточно хорошестью, а в некоторых традициях — постоянством объекта. В гештальт-парадигме это можно назвать процессом самооценивания или стабильным процессом самооценивания.
Я остановлюсь на том периоде, когда наиболее критично развиваются потребности, связанные с процессом самооценивания. Формирование этого процесса начинается после того, как ребенок прошел определенный этап сепарации от материнской фигуры, осознал, что есть «я» и есть «не-я». Тогда перестают быть актуальными вопросы: существую ли я, отделен ли я или я единое целое с мамой?
Где-то после года дети, достаточно сепарировавшись от матери, продолжают собственную сепарацию. Это естественный процесс, не требующий помощи взрослых: они начинают переживать мир как расщепленный. Первичное расщепление — это «я — не я», «плохой — хороший». Такие расщепления помогают ребенку оттолкнуться от материнской фигуры: «я хороший, ты плохая» или «ты хорошая, я плохой».
Какое-то время ребенок переживает себя как полностью меняющегося в зависимости от оценки ситуации, от того, как оценивается ее качество. «Ты плохой, ты хороший; я плохой, я хороший; это черное, это белое; или так, или так; или по-моему, или никак». Все эти процессы совершенно естественны в возрасте примерно от полутора до четырех лет.
В это же время дети начинают получать отражение себя от других значимых объектов. Пока именно объектов: примерно до пяти лет ребенок в основном воспринимает себя и других людей как объекты. Позже, если повезет, появляется возможность субъективного восприятия себя и других. И эта возможность сильно связана с тем, насколько удачно удается пройти стадию формирования достаточно стабильного самооценивания.
Параллельно происходят два процесса. Первый состоит в том, что ребенок как будто пассивно получает от других значимых объектов отражения своей ценности: «Ты прекрасный, красивый, замечательный, умный, ловкий, хороший». Или, если не повезет: «Ты дурачок, ты ничтожество, ты недостоин быть нашим ребенком». Естественно, он впитывает эти отражения даже на телесном уровне, как будто помещает их внутрь себя и создает некоторый образ себя, который затем переживает внутри, основываясь на этих отражениях.
Если описать это метафорой, которую я, кажется, встречал у аналитиков, наше достоинство можно представить как воздушный шарик. В начале сепарации он пустой: ценность ребёнка была единым целым с ценностью материнской фигуры. Когда ребёнок сепарируется, его шарик остаётся ненадутым. Отражения, которые он получает, помогают этому шарику надуваться. И где-то к трём годам, когда он уже малыш, он может перейти к формированию субъектных отношений с другими такими же мячиками — достаточно гибкими, способными подстраиваться друг к другу, уважать границы контакта и при этом не разрушаться, не уязвлять и не разрушать границы другого.
Второй процесс идёт параллельно с этим пассивным наполнением. Дети делают нечто очень активное: они наполняют значимого другого человека чем-то, что этому человеку на самом деле не вполне принадлежит. Не хочу здесь использовать специальную терминологию, но как будто ребёнок наделяет фигуру рядом с собой чем-то излишне прекрасным, обожающим, удивительным. Он делает эту фигуру более «съедобной», чтобы затем получить от неё более качественное, питательное, вкусное отражение себя.
Естественно, очень важно получить отражение своей прекрасности от идеальной мамы, идеального папы, от великого и прекрасного человека, который своим светом напитает меня, пока я ещё маленький и не знаю собственной ценности. Но чтобы такая фигура была создана, ребёнку необходимо инвестировать в неё собственную энергию обожания, признания, восхищения. А затем получить это обратно, чтобы наполнить себя. Эти два процесса происходят параллельно.
Мне важно было остановиться на развитии на этом этапе, потому что дальше вся нарциссическая стилистика будет лишь отображать нарушения разных фаз этого процесса. Такие нарушения делают невозможным достижение стадии постоянства объекта, или интеграции Self вокруг достаточно стабильного способа самооценивания. Тогда человек в любом контакте с другими будет жаждать заново пройти эти стадии и починить ущерб, нанесённый на соответствующем этапе.
Например, возникает грандиозный нарцисс: он занимает больше пространства, и тогда все должны отражать его с восхищением. Но что происходит, когда шарик лопается? Ребёнок, пока раздувается, начинает конкурировать с родительским шариком. Если родительский шарик тоже мягкий, происходит то, что называют нарциссической травмой: прокол этого шарика. Сдуться очень болезненно; это часто сопровождается депрессиями, нарциссическими депрессиями, которые в крайнем случае могут доходить до психотического уровня. В DSM то, что раньше называлось маниакально-депрессивным расстройством, теперь называется биполярным аффективным расстройством. Оно сильно связано с переживанием грандиозности, прокола и пустоты, то есть отражает этот нюанс.
Следующий вид — нарцисс-последователь. Это человек, который ездит за звёздами, смотрит им в рот и говорит: «Ты прекрасен, ты даёшь мне свет, я обожаю тебя, в твоём величии я тоже становлюсь замечательным». Люди с такой нарциссической стилистикой — довольно благодарная публика для учителей, гуру, звёзд, вообще для тех, кто даёт им этот свет.
Сложность в том, что если такой человек делает это неосознанно и его идеал хоть раз предаёт, нарцисс-последователь превращается в нарцисса-богоборца, который свергает божество, потому что оно не соответствует идеалу, созданному им самим. Это может доходить до драм. В Японии один поклонник узнал, что певица, которую он идеализировал, начала встречаться с парнем. Там есть такие маленькие девочки-певицы, которым поклоняются взрослые мужчины; они воспринимаются как очень невинные, асексуальные. Этот поклонник убил певицу, потому что она подорвала его возможность идеализировать её и получать этот свет через такую связь.
Ещё один вид — «нафаршированные» нарциссы. Это не те, кто раздувает себя сам, а те, кто находит людей, которые их наполняют, увеличивают и делают прекрасными. Часто люди такой стилистики очень успешны: они многое сделали, многого достигли и получают признание и восхищение от других. Те, кто поклоняется, и те, кто наполняется этим поклонением, составляют прекрасную пару — пока не произойдёт низвержение. А дальше снова наступает коллапс.
Ещё одна, немного особая, нарциссическая стилистика — ребёнок нарциссического расширения родителей. Это человек, который положил всю свою жизнь на то, чтобы поддерживать шарик другого. Феноменологически он считает себя достойным отношений только тогда, когда находится на сто процентов своей формы, на высоте. Но его сто процентов — это примерно двести процентов для обычных людей. Там, где у обычного человека сто, у него десять — так он себя оценивает. Поэтому ему всегда нужно делать невероятно много, чтобы хотя бы приблизиться к верхней отметке своей шкалы.
Вторая сложность состоит в том, что на этой шкале у него всего две отметки: сто и ноль. Поэтому таким людям всегда приходится жить на острие, на пределе сил. Иначе они, в своей феноменологии, не справляются с главной задачей, возложенной на них родителями: не позорить родителей. Во всех остальных случаях это был процесс про меня, а здесь — процесс про другого через меня. Без работы над возможностью сепарации и перестройкой этих шкал мы ничего не добьёмся.
При этом такие люди создают прекрасные вещи, становятся гениальными спортсменами, музыкантами, и мир без них был бы лишён чего-то важного. Если вы смотрели фильм «Одержимость» про барабанщика, то он как раз компенсировал своего отца, который на фоне успешных братьев переживался как коллапсированный.
Пока этих пяти стилистик, мне кажется, достаточно, чтобы рассматривать их в работе с клиентами и работать с теми зонами, в которых произошло повреждение. Если был коллапс, важно дать человеку возможность пройти этап разрушения и стабилизации. В этом месте терапевт часто испытывает то, что называют зеркальным переносом: скуку и постоянную вынужденность отражать клиента в позитивном ключе.
С грандиозными нарциссами работа всё время идёт на грани фола: как без ретравматизации и прокола всё же помочь им сдуться, уплотниться и отказаться от наклеенного величия. Потому что в результате они теряют проницаемость. Одним из ведущих механизмов прерывания при нарциссической стилистике является эготизм — нарушение проницаемости границ контакта.
В работе со всеми такими клиентами необходимо периодически восстанавливать гибкость и проницаемость границ контакта. Мне нравится метафора, которая помогает и клиентам: когда-то давно, в токсической атмосфере, человек создал скафандр, который помог ему выжить. Он изолировался от токсической среды с помощью этого скафандра. Внутри, может быть, не очень хорошо пахнет и есть проблемы с чистотой, но зато токсическая среда больше не поступает.
Даже оказавшись на прекрасной планете с цветами и воздухом, человек не открывает скафандр. Тогда терапевт может стать той питательной средой, в которой можно рискнуть на миллиметр, на чуточку приоткрыть фильтр, впустить что-то внутрь и попробовать. Так становится возможно восстановить обмен с окружающей средой, а вместе с ним — здоровый процесс наполнения и уплотнения.
