Спасибо, что вас так много. Это одновременно очень волнительно: хочется до всех докричаться. Когда я ехала сюда, я поняла одну важную вещь: все хорошие вещи создаются в каких-то приятных местах, а революция, например, — в Шушенском.
Я увлечена темой медиаторов уже около года. А тема лекции окончательно созрела, когда мы с сестрой были в Греции, гуляли, наматывали километры и всё время анализировали чьё-то поведение. Из меня постоянно вываливалось: «Это дофамин, это серотонин, это окситоцин». Сестра сказала: «Давай уже что-нибудь с этим делай».
Мне кажется, что в профессии психотерапевта мы невольно противопоставляем себя врачам. Часто говорим: медицинский взгляд такой, врачебный такой, а психологический или психотерапевтический — другой. Я бы хотела попробовать уйти от этого противопоставления. Идея этой лекции в том, чтобы с помощью медицинских и биологических знаний, которыми располагают врачи, обогатить нашу психотерапевтическую жизнь.
Берлс очень справедливо заметил, что люди — социальные зверюшки, поведение которых во многом определяется состоянием не только психики, но и физики, тем, как устроен мозг. Человечество развивалось очень долго, но история Homo sapiens по сравнению со всей эволюцией очень коротка. У нас есть примитивный мозг, доставшийся ещё от рептилий, и на его основе наросло четыре несчастных слоя клеточек — наша кора. То ли за пять, то ли за пятьдесят тысяч поколений мозг улучшился всего на четыре слоя клеточек.
Для понимания поведения и жизни это важная информация, потому что в основе своей мы всё равно остаёмся примитивными животными, даже ещё не млекопитающими, которыми руководят инстинкты. Очень условно можно сказать, что мозг состоит из двух систем. Первая — лимбическая система, которая есть у животных. Вторая — кора, неокортекс, отвечающая за понимание, контроль поведения и обдумывание.
Примитивные животные, например рептилии, функционируют за счёт лимбической системы, но их возможности выживания гораздо лучше, чем наши. Если бы у наших предшественников не было этих способностей выживания и защиты, мы бы до нынешнего состояния просто не дошли. Благодаря тому, что они хорошо выживали, мы здесь сидим, слушаем лекцию, потом будем задавать вопросы и общаться.
Лимбическая система устроена так, чтобы мы выжили, — для этого она природой и создана. Если бы мы высокомерно ориентировались только на четыре слоя клеточек неокортекса, мы бы не выжили. В ситуации опасности прежде всего работает лимбическая система, и работает она через нейромедиаторы. Прежде чем мы успеваем подумать, мы отскакиваем от машины, которая проносится мимо.
Известно много случаев, когда ребёнок попадал под машину, а хрупкая женщина весом не больше пятидесяти килограммов каким-то образом поднимала эту машину и доставала ребёнка. Потом, когда её спрашивали, как она это сделала, она не имела понятия, что вообще что-то делала. Срабатывали инстинкты, срабатывали нейромедиаторы.
Нейромедиаторы направляют всё тело, весь организм так, чтобы мы вели себя правильно. «Правильно» — не с социальной точки зрения, а с точки зрения выживания. Лимбическая система и нейромедиаторы должны определить поведение так, чтобы мы не только выжили, но и передали свои гены дальше, продолжили род. Иногда это настолько энергозатратно, что в результате хорошего действия нейромедиаторов мы приходим к психотерапевту.
Мы начинаем испытывать беспокойство в ситуациях, которые, казалось бы, не имеют отношения ни к выживанию, ни к продолжению рода. Например, меня не пригласили на вечеринку или у меня плохая причёска — и я начинаю чувствовать себя плохо. Для меня как для сознательного существа это вроде бы не играет роли в выживании. А для организма играет: нейромедиаторы распознают даже такую ситуацию как угрожающую. Если я в кого-то влюблена или кем-то заинтересована, то кривая улыбка объекта моей привязанности тоже вызывает напряжение.
Это напряжение неосознаваемое. Чаще всего человек приходит к психотерапевту либо с высоким уровнем тревоги, либо со сниженным чувством удовольствия. Он говорит: «Вроде бы в моей жизни всё нормально. Это мои деды выживали, а мне выживать не нужно: есть дом, машина, жена. Но что-то не то, не радует».
Основных нейромедиаторов, о которых мы будем говорить, четыре: дофамин, эндорфин, окситоцин и серотонин. Ещё есть кортизол — гормон стресса, который тоже играет очень важную роль в нашем состоянии. Я буду говорить о том, для чего эти вещества нужны в животном мире, а затем переносить это на человеческое существование. Конечно, это схема: люди, по-настоящему занимающиеся нейроэндокринологией, наверняка сказали бы, что мы говорим на очень примитивном уровне. Но он интересный.
Дофамин — это нейромедиатор, который даёт чувство удовольствия и выброс энергии, когда мы видим, что цель достижима и мы сейчас или чуть позже к ней придём. Каким бы голодным, уставшим и истощённым ни был лев, как бы он ни волочил лапы, если в кустах мелькнуло что-то, напоминающее задницу антилопы, в его организме вырабатывается дофамин. Он даёт мгновенный прилив энергии: неизвестно откуда берутся силы, и лев бежит за антилопой. Там работают также адреналин и норадреналин, но за это второе дыхание отвечают дофамин и адреналин.
Следующий нейромедиатор — эндорфин. Когда зубы льва вонзаются в задницу антилопы, ей очень больно. Если бы не было эндорфина, от болевого шока она тут же упала бы в обморок, и лев её съел. Но в её организме вырабатывается эндорфин: он обезболивает и одновременно даёт прилив энергии, чтобы антилопа, даже надкусанная, могла вырваться и бежать дальше. Он действует не всё время. Иначе мы спокойно касались бы горячей плиты, ходили по битому стеклу и не обращали на это внимания. Это именно выброс.
Окситоцин в живой природе — гормон привязанности, гормон объятий. Самый понятный пример — отношения мамы и младенца. Если после родов по каким-то причинам происходит сбой и окситоцин не вырабатывается, то возникает послеродовая депрессия. Ребёнок может быть долгожданным, но мама смотрит на него и говорит, что не испытывает никаких чувств, может даже переживать его как какую-то обузу. Тогда это, конечно, нужно лечить.
Очень интересные эксперименты были связаны с серотонином. Обезьян разделяли на две части помещения, перегороженные односторонним зеркалом. В одну часть помещали альфа-самца, вожака, в другую — остальных обезьян. Он их видел, а они его не видели. Альфа-самец подходил к зеркалу, демонстрировал признаки своего статуса: бил себя в грудь, издавал разные звуки. При этом у него определяли уровень серотонина и кортизола.
Остальные обезьяны его не видели и никак не реагировали, не подчёркивали своим поведением, что он альфа, а они омега. И у него очень быстро начинал падать уровень серотонина, а уровень кортизола, гормона стресса, возрастал. Через несколько минут или пару часов этот альфа-самец уже находился в большом стрессе. Формально он оставался альфой, но имел бледный вид.
Дольник, этолог, изучавший поведение человека в его естественной среде, приводил много интересных параллелей между животным и человеческим миром. Например, петушку с большим гребнем приклеивали гребень лейкопластырем — и стая сразу начинала отвергать его, обращаться с ним как с омегой. Или, наоборот, захудалому петушку приклеивали искусственный гребень. Остальные самцы начинали воспринимать его как альфу, давали ему еду, и он сам начинал чувствовать себя лучше.
Нейромедиаторы играют роль в животном мире, но, конечно, и в нашей жизни тоже. Нам не приходится каждый день выживать, и, к сожалению, в отличие от обезьянки, если я вижу банан, я не испытываю сумасшедшего прилива дофамина. А ведь именно такими приливами нейромедиаторов мы испытываем удовольствие, которое специально себе не вызывали. Человеку как разумному существу нужны более сильные стимулы: банан для меня не является раздражителем, который вызовет выброс дофамина.
Но мы тоже достигаем целей. Мы хотим закончить образование, стать гештальт-терапевтом, аккредитироваться, потом стать супервизором, нарастить клиентскую базу, завести собственный кабинет. Есть энергия, которая подталкивает нас в этом направлении. Если же я, будучи такой, какая я есть, захочу стать биатлонисткой, особого удовольствия не будет. Это путь в никуда: в силу возраста и физической подготовки биатлонисткой я не стану. После первой же тренировки, где меня погонят три километра на лыжах, с ружьём, на которых я умею только стоять, я, скорее всего, умру. Дофамина не будет.
Когда мы достигаем чего-то, мы испытываем дофамин. Особенно важно понимать это у мужчин и у клиентов нарциссического склада, достигаторов. Это люди, которые целиком и полностью зависят от уровня дофамина. Здесь важно, какие цели человек перед собой ставит. Если он хочет не просто завести кабинет частной психиатрической и психотерапевтической помощи, а сразу замахивается на частную клинику психических расстройств, желательно с пятью разными отделениями, то он будет постоянно находиться в состоянии неудовольствия и неудовлетворения. Его дофамин просто не будет справляться с такой целью.
Как работает эндорфин у нас? Мы первый раз после зимы приходим в тренажёрный зал. Дофамин есть, пусть и немного: он говорит, что к лету мы станем стройными, мускулистыми и ещё какими-то. На этом дофамине мы покупаем абонемент. Нас тут же убеждают, что лучше купить на год: это дешевле и, главное, даст мотивацию. Врут, не даст.
Мы идём на первую тренировку, дофамин заканчивается, и нам плохо: тело устало уже после первого занятия. Но когда мы выходим, то чувствуем себя так, будто стали биатлонистами и победили в соревновании. Физическую боль и усталость во время тренировки организм вознаграждает эндорфином.
Дальше начинается сложность. На вторую тренировку мы приходим уже с меньшим количеством дофамина: встали на весы, а там почему-то плюс двести граммов, никуда не похудели и в объёмах не уменьшились. Делаем вроде бы ту же тренировку — и такого замечательного удовольствия, как после первой, уже нет. Потому что для выработки нейромедиаторов нужно постоянно немного увеличивать нагрузку.
То же самое с дофамином. Я записалась на первую ступень — дофамин. Дошла до третьей сессии первой ступени — тоже дофамин, потому что впереди ещё три сессии. Заканчиваю первую ступень — и нужно следующее движение. Если я в профессии или в чём-то уже стала всем, дофамин не вырабатывается, и у меня будет депрессия. Так же и с эндорфином: если не увеличивать физическую нагрузку, он не будет вырабатываться.
Природа заставляет нас всё время куда-то стремиться: выживать или передавать гены. Если бы нейромедиаторы вырабатывались просто так — закончила я первую ступень и уже всем довольна, сходила на одну тренировку или хожу на три подряд и постоянно переполнена эндорфином, — ничего бы не происходило. Эволюция не свершалась бы, потому что сытый и довольный человек ничего не совершает. Чтобы мы к чему-то стремились и с нами что-то происходило, нужно ощущение дефицита, напряжения. Есть такое выражение: «Не ёмется».
Часы, правильные туфли — человек должен выглядеть дорого. Это можно объяснять разными психологическими причинами, но как врач я понимаю, на чём здесь игра: на серотонине. Человек показывает свой статус. Поэтому люди покупают подделки. Казалось бы, зачем покупать подделку под сумку Louis Vuitton, если можно купить обычную сумку за те же деньги? Или зачем покупать подделку под модные часы, если можно купить обычные, например синие? Это делается для того, чтобы имитировать социальный статус. Если мы его имитируем, то в глазах окружающих немного поднимаемся, и у нас вырабатывается серотонин. Поэтому, если у вас недостаток серотонина, подделки покупать можно. Брендовые машины покупать тоже можно и нужно.
Я сегодня шутила с коллегами, что мне так не хотелось читать лекцию: утром проснулась и думала, вдруг какое-нибудь стихийное бедствие, чтобы лекция отменилась. Но потребность в серотонине привела меня сюда. Потому что если я хорошо прочту лекцию, вам будет интересно, вы зададите вопросы и ещё, не дай бог, похвалите меня, то что у меня поднимется? Серотонин, конечно. И тогда всё будет хорошо, как и планировалось.
Но серотонин действует недолго. Я могу хорошо прочитать лекцию, могу аккредитироваться и стать гештальт-терапевтом, могу купить новую сумку, ещё красивее моей, — но это ненадолго. Природа придумала так, чтобы я постоянно находилась в движении и развитии. Я испытаю удовольствие от серотонина, но через короткое время он провалится, и я снова почувствую некоторую пустоту: чего-то не хватает, какой-то зуд.
Это зависит от многих вещей: от цели, от того, какое признание я получу и насколько важна для меня социальная группа. Вы для меня важная социальная группа. Эту лекцию я настолько грею этими нейромедиаторами, что даже своей маникюрше о ней рассказывала: мне нужно было поделиться. Но серотонин от того, что я рассказала ей, — это такой леденец по сравнению с тем, который можно получить здесь.
Важно связать серотонин с депрессиями. При депрессиях в большинстве случаев нарушается обмен серотонина. Если мы не говорим об эндогенных депрессиях, где он нарушается по внутренним причинам, а говорим о психогенных депрессиях или депрессивных реакциях, здесь важно исследовать уровень притязаний человека: как он чувствует себя в социальных связях и насколько ощущает себя молодцом.
Если меня вырвать из привычной среды — я одесситка, врач и психотерапевт, давно работаю, давно преподаю, многих знаю и меня многие знают — и переселить в тундру, у меня будет депрессия. Даже если это будут прекрасные райские джунгли или какой-нибудь пляж, всё равно будет депрессия: я никого не знаю, меня никто не знает, а то, что я умею и за что получаю свой серотонин, там вряд ли смогу получить. Скорее, придётся выруливать на дофамин: строить хижину, добиваться чего-то, набиваться к кому-нибудь в гости. Но с серотонином будет плохо.
Поэтому клиентов, которые жалуются на депрессивное состояние, важно спрашивать об уровне притязаний. Если я хочу стать психиатром межгалактического масштаба или всей Руси, скорее всего, у меня будет хроническое депрессивное состояние. Это неплохо, конечно, но всё-таки я пока не такого уровня. При этом человек скромный, достаточно непритязательный, имеет больше шансов чувствовать себя хорошо и удовлетворённо, чем я. Но, с другой стороны, особых высот он тоже не достигнет: большие высоты достигают люди, изначально очень голодные внутри, с мощными психическими и нейромедиаторными процессами.
Что делают антидепрессанты? Они повышают уровень серотонина. На самом деле серотонина в организме может быть достаточно, но он может плохо усваиваться, и тогда человек будет страдать от депрессии. Если обычному человеку, у которого с серотонином всё в порядке, дать антидепрессант, ничего особенного не произойдёт. Меня часто спрашивают, какими препаратами можно «закинуться», чтобы получить удовольствие. Разве что наркотиками. Но с наркотиками тоже всё плохо: там дофамин. Чуть-чуть получил удовольствие, оно спало, нужно больше удовольствия — соответственно, больше доза. И депрессия потом глубже.
Много дофамина в организме — тоже нехорошо. Одна из теорий развития психозов и шизофрении связывает их с очень высоким уровнем дофамина. Если бы был препарат, с помощью которого мы могли бы просто повысить его уровень, я бы не стала достигатором-достигатором, а стала бы сумасшедшей: появились бы бред и галлюцинации.
В любовных отношениях нейромедиаторы вообще зашкаливают и многое объясняют во взаимоотношениях женщин и мужчин. Клиентки часто жалуются: пока он меня добивался, он передо мной горы расстилал, а потом потерял интерес. Почему? Дофамин. Чем более недостижимая цель, тем больше дофамина. Но женщинам важно не переборщить: слишком неприступная цель отслеживается организмом как нечто невыгодное. Она может быть прекрасной самкой, но если слишком далека, есть риск вообще никому не передать свои гены.
Поэтому для женщин характерно дразнящее поведение. Психоаналитики описывают это с эдипальной точки зрения: мама была дразнящей, одновременно давала удовольствие, а потом уходила к папе. Но мы понимаем, что здесь хорошо работает и дофамин. В роликах с домашними животными и младенцами можно увидеть, как ребёнок только начинает ползти к кошке, почти хватает её за хвост, а она чуть-чуть отодвигается. Она дразнит его и стимулирует выработку дофамина. Примерно так женщины делают с мужчинами.
Если ребёнок долго остаётся без чувствительного контакта, если мама не даёт достаточно окситоцина и снижает его уровень серотонина, что ему остаётся делать? Шевелиться, выживать на дофамине. Тогда он становится достигатором. Все четыре нейромедиатора дают нам удовольствие, и если три «хромают на левую ногу», приходится выбирать четвёртый.
Эндорфин в любовных отношениях — это нейромедиатор, который уменьшает боль. На эндорфине держатся любовные песенки про боль, про сладость боли, про любование собой в боли и какое-то сладострастное, почти патологическое удовольствие. Меня бросили, и я будто специально натираю солью собственные раны — потому что хоть немного вырабатывается эндорфин как обезболивающее. Такие песни невольно напоминают нам, как это было, когда у нас вырабатывался эндорфин: нас бросили, мы поссорились, планета рухнула, всё плохо. Потом появилась надежда на примирение — вылетел дофамин, помирились, начали друг друга трогать, заниматься сексом — окситоцин. Мужчина чувствует: она пришла мириться первой, — повышается серотонин. Одно сплошное удовольствие.
Эндорфин — это приятно. После плача нам становится легче именно потому, что он вырабатывается. Ещё эндорфин вырабатывается при настоящем, живом, не натужном смехе. Поэтому влюблённые часто смеются вместе и получают свою порцию эндорфина.
Что с этим делать? Пить ничего не нужно, можно немного менять поведение. Про дофамин важно понимать: если вы ставите большую цель и говорите себе: «Вот когда куплю квартиру, тогда стану счастливым», или «Когда заведу частный кабинет, тогда стану счастливым», или «Когда переработаю всю работу и через три года пойду в отпуск, тогда стану счастливым», — это значит, что вы засунули свой дофамин не туда. Нужно специально учиться дробить большую задачу на маленькие этапы и отмечать каждый из них.
Например, если вы курили девятнадцать сигарет, а сегодня выкурили восемнадцать, можно подумать: «Ура, я час не курю. Кто молодец? Я молодец». В психотерапевтических центрах лечения зависимости, например в двенадцатишаговой программе, есть принцип одного дня: сегодня я трезвый один день, и уже молодец. Любую задачу нужно дробить на маленькие части. Если я не люблю варить борщ, но мне надо его сварить, я могу сказать себе: «Я почистила бурячок».
Мы действительно очень мало себя хвалим. Если посмотреть во внутренний мир наших клиентов, чаще всего там обнаруживаются критикующие и ругающие объекты, а не хвалящие. Поэтому человеку нужно учиться дробить задачи — тогда дофамин будет всё время его подогревать.
Чтобы вырабатывался эндорфин, не нужно причинять себе боль. Нужно находить разные формы физической активности. Если вас не вдохновляет тренажёрный зал, пойдите покатайтесь на роликах, поплавайте, попробуйте что-то ещё. Желательно постоянно менять активность. Не ради того, чтобы напрягались разные группы мышц, а чтобы срабатывал дофамин: новый вид спорта приглашает прикладывать новые усилия, и тогда будет эндорфин. Нужно смеяться, смотреть комедии, находить людей, с которыми можно хорошо повеселиться, и ценить их, держать рядом с собой как зеницу ока.
Окситоцин — это про прикосновения. Надо трогать друг друга, желательно приятно. Заводить кошек, маленьких детей — у кого есть время. Возможно, поэтому у пожилых одиноких людей часто много кошек: им нужно быть к кому-то привязанными, а к кошке привязаться проще. Она не портит жизнь утренними и вечерними выгулами и не мешает так, как человек.
Если внутренние органы повреждены, болеют или в их работе происходят изменения, это, конечно, влияет на выработку нейромедиаторов. Я как психиатр всё время работаю в паре с двумя врачами: эндокринологом и гинекологом-эндокринологом. Если я вижу тревожное или депрессивное расстройство, сразу направляю к эндокринологу, проверять уровень гормонов: прежде всего ТТГ, свободные Т3 и Т4, антитела. Это уже не физиологическое, а патологическое нарушение. Люди с гипертиреозом, с повышенной функцией щитовидной железы, изначально более тревожны.
Я думаю, скорее нарушение нейромедиаторов ведёт за собой разные заболевания, а не для каждого заболевания существует один конкретно нарушенный нейромедиатор. Есть и врождённый уровень нейромедиаторной активности. Мы видим, что дети от одних и тех же родителей разные: кто-то рождается с высоким уровнем энергии, жадно сосёт, не может спокойно полежать, чуть намочил памперс — сразу кричит. У него высокий уровень ментальной энергии. А есть дети, которые могут лежать мокренькие, голодненькие — и ничего. У них уровень ниже. То есть многое задаётся уже в младенчестве, хотя дальше, конечно, влияет и воспитание.
Если меня в семье всё время ставили на табуретку, я рассказывала стишок, танцевала, приседала, знала английский, а родственники этим восхищались, то меня подсаживали на серотонин. А если мне говорили: «Ах, ты сегодня пятёрку получила, поэтому я тебя люблю», — на дофамин.
А если меня в детстве вообще не гладили, это скажется и на сексуальной жизни. Если кожа, условно говоря, не разработана через объятия и прикосновения, то и сексуальности человек учится позже. Сейчас в этом смысле лучше: у большинства ручные дети. Конечно, это тоже крен в другую сторону, но, по крайней мере, я думаю, у следующего поколения, у наших детей, будет получше.
За влюблённость и страсть отвечает не мелатонин — мелатонин связан со сном, — а норэпинефрин и какой-то «этиломин». А механизм их увеличения, то, чем они регулируются, — это, думаю, контроль, в том числе дофамин.
Есть интересное наблюдение: у людей уже в более зрелом возрасте, после тридцати, сорока, пятидесяти лет, вдруг начинают открываться какие-то способности к творчеству. Они начинают рисовать картины, идут в психологию. Это не обязательно какое-то привычное художественное творчество: посмотрите, сколько у нас физиков, инженеров.
Сначала это просто заметили, а потом стали исследовать. Оказалось, что способность к творчеству нередко идёт параллельно с сосудистым процессом в головном мозге, с патологией. Описаны и случаи, когда человек получает черепно-мозговую травму — грубо говоря, ударяется головой, — и у него открываются творческие способности.
Мне это наблюдение было любопытно, и я наконец нашла книгу, где всё объяснялось. Оказывается, если вследствие сосудистого процесса или черепно-мозговой травмы страдают лобные доли, отвечающие за контроль, этот контроль уменьшается. Тогда затылочно-теменные центры, ответственные за творчество, как будто отпускаются, и человек начинает творить. Круто?
Юля — мой источник серотонина: она всегда говорит, что я молодец. Вчера мы как раз обсуждали это в гостях; там были двое малышей, одному годик, другому семь. Через два дня с детьми я уже просто безмерно уставала и ходила, искала их. В общем, интересно.
