Иногда ребенку удается решить сложную задачу, отодвинуть свой страх, сконцентрироваться на задаче, а не на ощущении, что его бросили в трудной ситуации. Он решает ее за счет какого-то превосходства: например, младшего ребенка оставили за старшего, хотя мы знаем, что большая часть нарциссических расстройств — удел старших детей. Или ребенку приходится самому заботиться о себе дома, когда для этого еще нет возможностей. Он оказывается в сложной ситуации, которую может разрешить только за счет сверхнапряжения сил, и тогда немного верит в свою сверхвозможность.
Чувствуете, как культура напичкана идеями нарциссизма? Сверхвозможности, успешность — сколько существует таких терминов. И все бы ничего, но потом мы сталкиваемся с ситуацией, когда можем нанести себе непоправимый ущерб. Как в фильме: вроде все подчиняется, суперкар и так далее, но небольшой доворот передних колес — чуть больше положенного угла — и машина уходит в неуправляемый занос. Поймать ее уже нереально: только столбы, деревья или канава могут остановить этот занос.
То же самое часто происходит в жизни. Мы начинаем на что-то претендовать, куда-то двигаться вперед, а останавливают нас уже крайние ситуации, связанные с потерями и разрушением наших иллюзий.
Из разных направлений психотерапии наиболее адекватно с коррекцией нарциссических вещей работают гештальтерапия и другие психодинамические направления, в частности психоанализ. В поведенческой терапии, тренинговых подходах, психотерапии, направленной на отреагирование, нет идеи корректировки представления человека о себе.
А корректировка представления о себе — это то, что в психиатрии обозначается как критичность: способность критически относиться к своему состоянию, теперешнему положению и так далее. Или, наоборот, отсутствие такой критики.
Довольно давно, еще после факультета психологии МГУ, знакомства с разными методами, психиатрией и этим пунктом о критике, я решил для себя, что через регулярные промежутки времени, хотя бы раз в год, стоит садиться и подбирать разные основания: финансовые, социальные, физические. Спрашивать себя: что у меня сейчас есть? Чем я могу действовать? Что есть в запасе на всякий случай? Какие возможности предоставляет окружающая среда? Нужно по большому счету установить точку обзора и понять, что есть на самом деле.
Гештальтерапия в свое время стала для меня частью этого процесса, вынесенной наружу. Хотя я делал это и до гештальтерапии, много лет — наверное, двенадцать-четырнадцать. Я знакомился со своими переживаниями, которые были отодвинуты, с обстоятельствами, которые совершенно не учитывал. Почему? Потому что мне было страшно на что-то посмотреть. Страшно было учитывать жизненные обстоятельства: свои возможности, возрастные возможности, возможности, связанные с продуктивностью. Ведь это тоже некоторый запас, который можно использовать одним или другим способом.
Есть еще одна логика, которая оказалась для меня важной в процессе гештальтерапии. Она хорошо понятна на примере бонусов и подарочных карт в магазинах: у них есть срок действия, а потом они перестают действовать. Если у вас есть потенциал, вы либо употребите его до определенного момента, либо он сгорает. Это метафора жизни и того, на что мы стараемся всячески закрывать глаза.
Есть естественный, биологический, даже не вполне человеческий страх смерти. Животные благодаря ему выживают: если с кем-то случилось что-то нехорошее, инстинкт велит двигаться в сторону, держаться подальше. Медики же по роду образования и деятельности должны этот инстинкт преодолевать: не отходить от человека с нарушениями и травмами, а, наоборот, двигаться к нему. Но преодоление инстинкта никогда не проходит бесследно, без необходимости компенсации. Это некоторое насилие над глубинными драйвами, и такая деятельность всегда связана с риском.
В психотерапии и практической психологической работе мы в некотором смысле совершаем такое же действие. Есть инстинкт, который говорит: давай не будем говорить о болезненных переживаниях, о том, что тебя уничтожает, убивает, мешает жить; лучше поговорим о чем-нибудь веселом и хорошем. Но часто нужно двигаться именно к тому, чтобы оказаться вместе с человеком, у которого есть это переживание.
Душевное движение психотерапевта, практикующего психолога осуществляется против естественного, инстинктивного течения событий. Поэтому важно отдавать себе отчет, когда начинаешь двигаться в эту сторону. Если я теряю чувствительность, то и в собственной жизни могу попадать в сложные переделки: перестать быть чувствительным к своим бедам, не различать сложные ситуации, которые могут возникать.
Работа со способностью человека к критике может базироваться только на хорошем процессе критики у самого терапевта — на понимании своих возможностей. Потому что у меня те же самые беды. Если я работаю психотерапевтом один и это становится нарциссическим вариантом психотерапии: «Никто мне не нужен, зачем сообщество? Я уже выучился, у меня сертификат есть, я все могу сам по себе», — это та же нарциссическая ловушка. Дальше я могу улететь в свое всемогущество. Это психотерапевтический нарциссизм.
По сути, иногда нам нужно несколько снизить человека, с которым мы работаем, но сделать это корректно, без оскорблений. Сказать: то, что ты говоришь или планируешь, стоит поделить на два, на четыре или на порядок. Все это важно, но, возможно, в меньшей степени. Такая коррекция очень сложна, потому что нарциссическое состояние само по себе очень хрупкое.
Если это здоровый нарциссизм или нарциссический эпизод у здорового человека, в его основе все равно лежит представление о том, что что-то не так. Когда я считаю себя всемогущим, крутым, способным сделать нечто совершенно невероятное, это важно: без этого люди не рисковали бы и не делали существенных вещей. Нарциссические вещи важны. В том и сложность, что, с одной стороны, это необходимо, а с другой — это болезненная часть.
В этот момент человек часто оказывается хрупким, потому что где-то в глубине знает: все не совсем так. Он рассчитывает, как игрок, пришедший в казино. Если он хоть немного критичен, то рассчитывает не на огромный выигрыш, а на небольшую удачу: немного вложить, выиграть маленькую кучку денег. Но если не получилось выиграть даже немного, человек попал: доигрывается до того, что его по алмазной дороге на лимузине с шампанским отвозят в отель уже пустого, чтобы отдохнул и шел гулять дальше.
То же самое происходит с адекватным нарциссом. Это некоторое «а вдруг», надежда. А надежда — вещь, во-первых, вредная, а во-вторых, хрупкая. Нарциссическая хрупкость приводит к травме, к облому: из положения «а может быть, я бог?» нарцисс попадает в противоположное — «а может быть, я вообще ничего не могу?».
Работая с критикой в таких состояниях, мы сталкиваемся то с одним, то с другим. Нужно то немного поддерживать человека, то немного снижать его запросы, корректировать переживания. В гештальтерапии для этого описана одна из базовых техник — амплификация, усиление. Она нужна, чтобы столкнуть человека с несколькими преувеличенными вариантами того, к чему ведет дорога, по которой он идет, чтобы он увидел, что будет дальше.
Эта часть работы постоянна: приходится придерживаться середины, крепко держаться за реальность. А чтобы держаться за реальность, надо ее тестировать, быть в курсе того, что действительно происходит, знать разные точки зрения и понимать, что одной правильной точки зрения нет. Поэтому психотерапевту нужно быть в курсе событий, культурных веяний, того, что происходит и что вообще есть интересного в мире. Это приятная обязанность психотерапевта, особенно гештальтерапевта, — быть культурным человеком.
Бывает и другое нарушение критичности — скорее психотического типа. Здесь происходит не столько преувеличение, сколько подмена реальности. В классическом случае психотик живет в иной реальности. Мы все живем в реальности, которую совместно проверяем и тестируем, можем в ней ориентироваться и не ушибаться о нее, не ломать себя при столкновении с ней. А психотик этого не может.
Провалы в тестировании важных моментов реальности постепенно приводят к тому, что конвенциональная реальность чем-то замещается, какой-то картиной. И это очень тонкая грань. Здесь мы выходим к границе социальной политкорректности. Можно было бы привести примеры того, как в разных культурах моделируется фантастическая реальность через религиозные убеждения. Но говорить о современных религиозных убеждениях нельзя, и приходится вспоминать каких-нибудь несчастных полуголых туземцев, которые молятся Богу Рю или кому-нибудь еще и якобы по-идиотски представляют окружающий мир. Но мы такие же идиоты: мы точно так же живем во множестве психотических реальностей.
Эти психотические реальности конструируются большими группами людей, которые их принимают. С одной стороны, есть органические, индивидуальные психозы, в которые человек попадает в силу особенностей наследственности, условий формирования, определенного опыта. У него не было возможности скомпенсировать развитие психоза медицинскими, психотерапевтическими или педагогическими методами. Но если это удается скорректировать, мы получаем вполне адаптированного человека, часто очень интересного: в окружающем мире он может видеть и другие особенности.
Если вспоминать фильмы, то это «Игры разума», Beautiful Mind. Речь как раз о том, что человек, сумевший преодолеть свою психотическую особенность, может оказаться даже более стабильным, чем большинство людей, у которых такого опыта не было и которые вполне могут туда сорваться.
Работать с психотической реальностью напрямую никогда не нужно. Непосредственно разубеждать человека с бредом в том, что сказанное им — бред, — пустое занятие. Бред часто развивается как компенсация недостатка информации, как попытка хоть как-то сбалансировать психику. А недостаток информации возникает, например, из-за ее игнорирования. Почему мы игнорируем информацию? Потому что ее страшно принять.
Например, это страх смерти. Разница между нами только в том, кто когда умрет: другого исхода не предусмотрено. Как обращаться с этим страхом? Люди часто склонны игнорировать признаки заболеваний, потому что страшно. Сколько раз я это слышал — да и сам, когда собираешься идти к врачу, думаешь: страшно, а вдруг сейчас что-нибудь выяснится? Сейчас еще есть идея время от времени проходить советскую диспансеризацию, которая теперь называется чек-апом; в Германии это делают чаще, иногда и в других странах. Например, раз в год.
