Добрый день, я Бригитта Сулетцкай, директор Минского Гештальт-института, и хочу поздравить вас с 15-й юбилейной конференцией гештальта. Я очень рада, что знакома с белорусскими гештальт-терапевтами и студентами, что мы сотрудничаем. Я приезжаю к вам, а ваши преподаватели приезжают к нам, в Вильнюс. Поскольку мы соседи, я думаю, это очень хорошее сотрудничество в профессиональной жизни.
Наши студенты всегда очень довольны. У нас уже были Наталья Олифирович, Геннадий Малячук и Алёна Воскресенская. Студенты очень хорошо отзываются о ваших преподавателях, и мы будем продолжать сотрудничество, приглашать их к нам.
В прошлом году я тоже была на вашем интенсиве, и мне очень понравилось. Теперь я всем рассказываю в Литве, гештальтистам и студентам, о вашем интенсиве. Я уже знаю, что некоторые студенты интересуются, планируют приехать, а некоторые уже купили билеты. Я очень рада, что мы сотрудничаем. Мы приезжаем к вам и приглашаем вас к нам в Литву, в институт или на интенсивы. Добро пожаловать и спасибо.
Доброе утро. Спасибо всем, кто, несмотря на такую рань, пришёл сегодня на лекцию. Я принимаю это как проявление вашего интереса и надеюсь, что оправдаю ваши ожидания.
Сегодня я хочу поделиться своими представлениями о работе в психотерапии. Я назвал эту тему «Работа с симптомом». Буду говорить не вообще о работе с симптомом, а о том, как я сейчас понимаю симптом — в расширенном смысле: как некоторый феномен и даже как проблему, с которой приходится встречаться терапевту. Немного расскажу о диагностике, о подходе, который использую в работе, а также представлю свою нынешнюю модель формирования и образования симптома.
Я достаточно давно работаю с симптомом и размышляю о том, что это такое. Меня всегда интересовало совпадение и соотношение ряда понятий: симптома, феномена и проблемы. Чаще всего клиент обращается к нам с некоторыми симптомами, предъявляя их в виде жалоб. Обычно люди жалуются именно на симптомы.
Под симптомом я понимаю не только соматические или психосоматические проявления, но вообще любые проявления проблемы. В таком широком смысле симптом — это некоторый признак чего-либо, признак нарушения. Это клиническое представление о симптоме: симптом как признак заболевания, как признак какого-либо нарушения.
В психологии симптом понимается несколько шире, потому что мы имеем дело с большим количеством самых разнообразных симптомов. Это не только соматические и психосоматические симптомы, но и поведенческие, которые часто представлены в жалобах клиента, а также чисто психические симптомы. Поэтому я буду рассматривать симптом в более расширенном варианте.
Обращаясь к симптомам, которые клиент формулирует в виде жалоб, начинаешь понимать, что на самом деле симптом — лишь поверхностное проявление проблемы, которое человек сейчас готов осознать, переживает и способен увидеть. Здесь, мне кажется, очень важно занимать правильную, гипотетическую позицию, потому что в зависимости от того, как мы рассматриваем то или иное явление, меняется и само представление о его сути.
Я буду представлять системно-феноменологический подход и постараюсь объяснить, почему именно его использую. Одна из составляющих этого подхода — феноменологическая. Прежде всего важно сказать: симптом не равен феномену. Феномен — понятие гораздо более широкое, чем симптом. Это явление, данное нам в переживаниях.
Феномены бывают двух уровней: феномены внешнего и внутреннего мира. Когда мы имеем дело с феноменом внешнего мира, всё достаточно понятно. Мы придерживаемся относительно твёрдой материалистической парадигмы, и здесь проще. Собственно, медики так и работают: симптом — это некоторое внешнее, объективное проявление заболевания, то, что можно увидеть, запечатлеть, зафиксировать профессионалу.
Но существует и симптом другого уровня. Об этом, в частности, писал ещё Брентано, учитель Гуссерля. Он говорил о двух родах феноменов: внешних и внутренних. Внутренние феномены — это то, как сам человек переживает свои симптомы, свою проблему. И с этим сложнее, поскольку мы, терапевты и исследователи, не должны останавливаться только на внешнем уровне. Мы знаем, что есть достаточно глубокий пласт, связанный с переживаниями, с тем, как клиент проживает свою проблему.
В медицине эта часть часто упускается либо ей уделяется недостаточно времени. Психологи, конечно, делают больший акцент на переживаниях. Когда мы исследуем симптом как внешнее и внутреннее проявление, мы уже имеем дело с феноменом. В этом смысле феномен гораздо шире, чем симптом: это и внешнее проявление, и внутреннее переживание.
Чтобы понять, познать, исследовать внутренние переживания, мы, как психотерапевты, вынуждены использовать другие методы. Мы используем чувствование, сопереживание, эмпатию, чтобы ближе понять то, что происходит с человеком. Поэтому мой первый тезис состоит в том, что симптом не равен феномену. Если мы ограничиваем своё исследование чисто симптоматическим подходом, мы теряем достаточно большой пласт информации о проблеме.
Я ещё буду говорить о проблеме. Соотношение здесь такое: феномен шире, чем симптом, а проблема ещё шире и глубже, чем феномен. И тогда мы переходим ко второй составляющей метода — системному подходу. Чтобы понять, как существует и живёт симптом, необходимо учитывать, что любой феномен не оторван сам по себе: он существует в определённом контексте, в связи с чем-то. Так мы выходим на уровень системы.
Системы могут быть разного уровня. Когда клиент обращается к нам со своими жалобами в виде симптома, мы можем выделять разные уровни систем. В своей работе я последовательно знакомился с этими уровнями. Сейчас я выделяю систему «Личность», семейную систему и метасистему.
Любой симптом как феномен может быть симптомом одной из этих систем. Он может быть включён в более широкий контекст, в более широкую систему, как её составной элемент. Когда я только начинал заниматься психотерапией и работой с симптомами, я рассматривал симптом исключительно как феномен системы «Личность». Я пытался понять, как он существует в «Личности», зачем он ей, как живёт в ней и какие функции выполняет.
Я старался мыслить системно, целостно, понимая, что ничего не бывает случайным: в системе всё закономерно, всё подчинено системным связям. Если возникает симптом, то он возникает зачем-то. Вопрос «зачем?» для меня важнее вопроса «почему?», хотя последний тоже очень интересен. Вопрос «зачем?» позволяет понять природу симптома, энергию, которая им движет, и функцию, которую он выполняет в системе.
В психотерапии я рассматривал симптом как составной элемент «Личности» и часто мог понять его природу и роль. Но это удавалось не всегда. Были случаи, когда симптом необходимо было рассматривать как феномен семейной системы.
Это происходит, когда мы видим у клиента зависимые отношения. Он приходит со своими проблемами, рассказывает о них, но очень быстро переходит к семейным отношениям. Оказывается, что в его личной истории не проработаны проблемы, связанные с автономией. Он включён в отношения, в различные слияния с другими участниками семьи. Возможно, у него уже есть собственная семья, но он всё равно включён в расширенную семью и решает её проблемы.
Это может происходить и на уровне собственной семьи. Например, мы видим зависимые отношения между матерью и ребёнком или между партнёрами — женой и мужем. В любом зависимом отношении становится понятно, что проблема клиента не является исключительно его личной проблемой. Она гораздо шире и как будто выполняет системную функцию.
Какие феномены позволяют предположить, что симптом является феноменом системы? Это достаточно известные феномены, например триангуляция и парентификация. При парентификации нарушаются ролевые позиции, и кто-то из членов системы выполняет несвойственную ему роль. Тогда клиент очень быстро переходит к отношениям, потому что он включён в семейные отношения. В семейной психологии существует понятие идентифицированного пациента: человека, который как раз является некоторым семейным симптомом.
Есть и третий случай — когда симптом приходится рассматривать как феномен более высокого, более широкого уровня системы. Иногда в работе встречаются ситуации, когда семейная система как будто не позволяет объяснить существование симптома. Вроде бы есть зависимые отношения, но всё равно остаётся что-то недоговорённое. Можно бесконечно прорабатывать отношения, но симптом продолжает существовать, словно за ним скрывается ещё какая-то тайна.
В своё время я познакомился с методом системных семейных расстановок, и это стало для меня своеобразным открытием, расширившим взгляд на симптомы. Оказывается, многие симптомы и проблемы человека передаются от предков. Конечно, сейчас я говорю об этом как о метафоре. Если какие-то проблемы остались неразрешёнными у родственников, они могут воспроизводиться в следующих поколениях.
Самый простой пример — проблема автономии. Человек, у которого есть проблема автономии, находится в зависимых отношениях и воспроизводит их. Эти паттерны отношений передаются из поколения в поколение: мать передаёт их дочери, дочери — своим детям и так далее. Клиент, пришедший к нам на терапию, получает этот дар от предков. И для него это становится задачей, которую он должен решить.
Если человек решает эту задачу в своей личной истории, достигает автономии и преодолевает зависимость, он прерывает для себя эту связь. Если нет, всё продолжается и может длиться неизвестно сколько. В этом случае мы имеем дело с более широкой системой — метасистемой.
Наташа написала очень интересную книгу «Семейная тайна». Там много историй, в которых существует некая семейная тайна. Тайна — это как раз место, где всё мутно и неясно. А в этой неясности всегда есть возможность для слияния и зависимости. Через механизм слияния, через зависимость проблема одного участника семьи передаётся другому.
Что даёт нам системно-феноменологический подход? Феноменологический подход позволяет увидеть симптом не как отдельный, оторванный признак и не только как внешнее проявление. Мы начинаем наполнять его индивидуальным содержанием: вступаем в контакт с человеком, который переживает этот симптом, и видим, каким личным смыслом он его наделяет.
Системный подход даёт возможность увидеть, как человек живёт в более широком контексте. Симптом не оторван от всего остального: он является частью определённой системы. Чтобы понять логику жизни и существования человека, необходимо понять систему в целом, то, как она работает, и, главное, зачем в ней нужен этот симптом.
Системно-феноменологический подход позволяет одновременно углубиться в феномен, наполнить его внутренним содержанием и посмотреть на него целостно, то есть использовать холистический подход. Обычно в начале работы с клиентом мы действуем феноменологически: подробно расспрашиваем не только о проявлениях проблемы, но и о переживаниях. Спрашиваем, как ему с этим, какие чувства возникают по отношению к симптому. Мы пытаемся понять внутреннюю живую ткань этого симптома.
Одновременно мы стараемся занять некоторую метапозицию и посмотреть, как этот симптом вообще существует в жизни человека. В какой-то момент возникает терапевтическая гипотеза, связанная с целостным видением: где и как живёт симптом, для чего он нужен. Но, чтобы не остаться в рамках одной гипотезы и не перейти к чистой интерпретации, мы снова возвращаемся к феноменологическому исследованию: спрашиваем, как всё это развивается, как человек это переживает. Так возникают постоянные челноки между феноменологическим и системным подходами.
Если воспользоваться метафорой, симптом — не отдельный признак, который сам по себе почему-то возник и живёт как нечто совершенно ненужное. Для самого человека он обычно именно так и воспринимается: как проблема, болячка, вызывающая негативное отношение. Но, включая симптом в более широкий контекст, мы начинаем понимать, что он зачем-то нужен.
Психотерапевт в этом смысле ведёт своеобразное расследование. Симптом — это улика. Её можно уничтожить, например заняв симптоматическую позицию. Некоторые направления терапии идут за клиентом и пытаются просто убрать симптом. Это называют хирургической парадигмой психотерапии: убрать лишнее, то, что мешает, не задаваясь вопросом, зачем этот симптом возник и нужен ли он человеку. Но, убирая симптом, мы уничтожаем улику, по которой могли бы расследовать и раскрыть это преступление. Это, конечно, метафора. В системном, целостном подходе мы стараемся не убирать такие улики.
Понятно, что в конце XIX века многие жизненные ситуации были гораздо сложнее, чем сейчас. Хотя и сегодня некоторые клиенты по полгода пытаются разобраться, с кем им строить жизнь. А здесь возникает очень глубокий внутренний конфликт. Во время какой-то эпидемии женщина запирает детей в комнате и видит, как младший ребёнок берёт губку с водой и подносит ко рту. Она знает, что вода может быть заражена, но не удерживает его руку. Ребёнок пьёт воду, заражается и умирает. Женщина попадает в психиатрическую больницу, сходит с ума.
Почему она сходит с ума? Чтобы не встретиться с переживанием вины, не столкнуться с реальностью, она уходит в другую, психиатрическую реальность. Автор этой истории писал, что долго сомневался, говорить ей об этом или нет. Он понимал, что это может иметь очень серьёзные последствия, но решил сказать, поскольку, по его мнению, это был единственный способ вернуть её к реальности. Был очень сильный аффективный взрыв, много рыданий. Но затем она начала последовательно переживать горе, признала и приняла свою вину за случившееся и таким образом вернулась в реальность.
Это яркий пример того, как какая-то часть опыта не принимается и не проживается человеком, а затем существует в виде симптома. Здесь симптом существует на индивидуальном уровне, это личная история женщины. Но симптом может существовать и на уровне системы, например семейной.
Один из наиболее ярких примеров в моей практике — работа с девушкой, которая обратилась с проблемой отношений с мужем. Вроде бы всё хорошо: муж положительный, без вредных привычек, совершенно не похож на прежних мужчин. Есть любовь, чувства, ребёнок. Но ей постоянно хочется сбежать и жить своей жизнью, причём сбежать хочется к маме.
В работе она начинает понимать, что всё время провоцирует мужа, словно ищет повод уйти. Но муж упорно не даёт ей никакого повода. Тогда мы стали исследовать историю семьи и выяснили, что это не первый такой круг. С её мамой происходило нечто похожее: мама вышла замуж, но её муж оказался не таким стойким, как муж клиентки, и довольно быстро дал повод, чтобы она его, выражаясь по-человечески, выгнала. Она осталась одна воспитывать дочь. Оказалось, что подобная история была и у бабушки. Мы рассмотрели несколько поколений и увидели, что по женской линии постоянно повторяется один сюжет: женщина выходит замуж, затем по какой-то причине остаётся одинокой, потому что рядом нет достойного мужчины, и сама воспитывает ребёнка.
Клиентка — умная женщина, она понимает, что у неё хороший муж. Но всё равно говорит, что постоянно чувствует эту тягу, этот зов. Она назвала его звоном предков, звоном системы. Это пример уже на уровне метасистемы.
Есть и примеры из семейной системы. Мы с Наташей наблюдали такую историю на системных расстановках. Работали с девочкой-подростком, у которой были очень агрессивные тенденции в поведении: немотивированная ярость, жестокость. Мать пришла с жалобой на её агрессию. Если рассматривать ситуацию вне системного подхода, можно было бы сказать, что это возраст, вопрос воспитания, проблема поведения. Но речь шла о других причинах.
В ходе расстановки выяснилось, что в семье есть тайна. У девочки был дядя — родной брат матери, — который покончил с собой. Девочка об этом не знала, поскольку история хранилась в тайне. Наташа много писала о том, как семейные тайны продолжают действовать, даже если ребёнок о них ничего не знает. В расстановке заместитель дяди, который совершил суицид, начинает не просто лежать, а стучать кулаками, скрежетать зубами. Расстановщик говорит: у этого мужчины энергия убийцы.
Выясняется ещё одна тайна: он не просто покончил с собой. Когда-то произошла неясная история, в которой он убил своего друга. Возможно, это не было осознанным намерением, но случилось так, что друг погиб. Его сестра, мать девочки, не смогла пережить и принять эту историю: принять то, что её брат — убийца. Эта непринятая часть опыта продолжает передаваться внутри семьи. В близких семейных связях ребёнок многое считывает, хотя и не понимает, откуда это берётся. Он несёт в себе энергию агрессии.
Поскольку мы имеем дело со слиянием, работа заключается в увеличении дифференциации человека на любом уровне, в том числе на уровне системы личности. Нужно делать его жизнь более осознанной, принимать непринятые и непережитые аспекты, делать не-я я: не отрицать и не отрезать их, а принимать, осознавать, переживать, ассимилировать.
На уровне системы личности важно более чётко выстраивать границы: понимать, что я, что не-я, что моё и что не моё. На уровне трансгенерационных связей также необходимо различать: где моё, где моя история и моя жизнь, а где не моя жизнь.
