Или состояние, которое мы наблюдаем, действительно не соответствует тому, что происходит в реальности. Перенос возникает сразу, но сразу же и задерживается. Первое, с чем сталкивается пациент, — это вера, некая магия врача и ожидание почти железной уверенности в исцелении. У пациента сохраняется архаическое, магическое мышление: представление о том, что власть над элементарными функциями жизни принадлежит Богу, каким-то силам, а лекарство обладает магическим свойством. Лекарство воспринимается не просто как лекарство, а как символ чего-то сверхмощного, сверхсильного, как безотказное средство.
Поэтому, когда пациент вступает во взаимодействие с таким привычным для него отношением, выйти из него бывает очень сложно. На это требуется длительное время, и приходится очень тщательно выбирать слова. Само ожидание улучшения и отсутствие немедленного успеха в лечении может ухудшать состояние. Это связано со страхом позитивного переноса: пациент не переносит хорошее чувство, не может его вынести. В динамике лечения, вообще помощи, это связано с определённой внутренней установкой.
Обращение к врачу совершается так, словно он является Богом или таинственным магом, обладающим сильной властью. Отсюда вытекает другая сторона: пациент вынужден быть последователем, посвящённым членом этой своеобразной религии. Он оказывается неспособен к свободе, самостоятельному движению, самостоятельному восстановлению нормального функционирования. Кто-то должен поддерживать его свободу.
Постепенно возникают телесные проявления: определённые сигналы, связанные, например, с напряжением мышц шеи и головы. Так постепенно развивается хроническая болезнь. Эти процессы нарастают тихо: болезнь не врывается внезапно, а медленно входит в жизнь. То же происходит у зависимых пациентов, когда они осознают, что сформировалась зависимость, требуется увеличение дозы или появился синдром отмены.
С синдромом отмены связан интересный момент: зависимость проявляется не столько в потреблении вещества, сколько в самом процессе входа и выхода — входа и выхода. Это напоминает детские реакции, когда что-то отрыгивается и снова втягивается внутрь. Здесь уже видны предвестники соматических историй, дефектации. Конечно, зависимости не ограничиваются химическими: существует много разных вариантов.
Настоящая терапия даёт три варианта исхода. Кто-то возвращается к прежнему деструктивному поведению. Кто-то удерживается врачом в позиции пациента, и благодаря этому формируется терапевтический перенос. Врач должен учитывать, что пациенту с такой психикой требуется много врачей. Поэтому для лечения даже одного наркомана иногда используется психотерапевтическая команда: на каждого помогающего человека в отделении приходится свой перенос.
Кто-то в этой команде оказывается злым, кто-то — соблазняющим, кто-то — преследователем, кто-то воплощает идею или совесть. Кто-то бывает добрым, защищает, дарит жизнь. Благодаря этому пациент удерживается в терапевтическом процессе, и могут достигаться какие-то результаты. В итоге один из докторов собирает все эти переносы на себя, и начинается работа по интеграции. Все эти разрозненные, нагруженные части Personality необходимо собрать и соединить, чтобы человек смог принять то, что в нём есть. Даже злость и ненависть, которые возникают, нужно принять и прожить вместе с врачом.
Это напоминает работу траура. Освободиться от этой страсти — всё равно что потерять любимого человека. Третий исход — это переход в другие формы зависимости: гемблинг, пищевая аддикция, сексуальная аддикция, любовная аддикция, компьютерная аддикция и так далее. В отечественной наркологии этот вариант иногда считается более эффективным: удаётся вывести пациента из одной формы зависимости, но, как правило, она заменяется другой.
В любовной аддикции особенно интересно проявляется сворачивание индивидуальности в патологических формах. Патологическая форма заключается в том, что сворачивание индивидуальности сочетается со слиянием. Логически это трудно понять. С одной стороны, человек стремится к слиянию: хочет слиться с символом любви, обрести вечную релевантность. Будучи зависимым, он ищет человека, который станет для него плацебо, даст возможность соединиться со скрытыми ресурсами и почувствовать себя как будто вечно существующим — но только исключительно через другого человека.
С другой стороны, долго находиться в этом слиянии невозможно. Другой человек — не лекарство и не Бог, они не могут быть одним целым. Поэтому сразу возникает противоречие, а вслед за ним — злость. В любовной зависимости выделяют людей, которые особенно нуждаются в любви, но боятся слияния, и аддиктов-избегающих, которым тоже нужна любовь, но которые очень боятся воплощения.
Получается, что встречаются два человека, вовлечённые в поле слияния, где действуют две силы: страх утраты и отвержения, с одной стороны, и страх воплощения — с другой. При этом они любят друг друга, близки и связаны. Такой союз обречён на чехарду, на догонялки. Как только нарастает страх воплощения, начинаются убегания и исчезновения — в прямом или переносном смысле. Люди могут оставаться рядом, но внутренне уже уходят.
Это вариант зависимости. В дальнейшем люди могут начать употреблять наркотики, потому что не способны уравновесить это противоречие: в реальности оно неуравновешиваемо и приносит тяжёлое страдание. Оторвать людей друг от друга очень сложно, потому что, оторвавшись от одного объекта, аддикт быстро находит другого. Так повторяется один и тот же, почти клишированный жизненный сценарий.
В подобных концепциях быстрых эффектов не бывает: результат достигается сложно и требует времени. Сначала я пытался просто предлагать человеку ответственность за управление собой, но, на мой взгляд, это не срабатывает. Ответственность пугает, вызывает тревогу и тяжёлые ощущения. Нужно кропотливо, постепенно, внимательно отслеживая всё, что происходит с человеком, наполнять его словами, с помощью которых он мог бы объяснить собственное состояние. То есть восстанавливать его историю словами, которые он смог бы принять и которые были бы ему понятны.
Важно доверять тому, что человек сообщает. Но когда он говорит: «Мне ужасно плохо» или «Мне хорошо», необходимо также смотреть, что происходит на уровне тела. Во всём, что вызывает сомнение, стоит доверять телу. Базовые конфликты и последствия травмы сохраняются там. Речевое основание и способность абстрагировать происходящее формируются только где-то в подростковом возрасте. Поэтому многие начинают помнить свою жизнь лишь с двенадцати-пятнадцати лет, а то, что происходило в раннем детстве, например в два года, почти не помнят.
Тогда приходится переходить к объектам: использовать всё, что возможно. Можно заниматься с песочницей, а если её нет — раскладывать палочки, камешки, создавать из них образы и фигуры. Это удивительная вещь. Нужны и постоянные домашние задания, буквально на каждый следующий период, иногда на каждый день: отслеживать изменения, динамику опыта, то, как этот опыт меняется.
Приходится быть правдивым. Здесь невозможно не принимать человека изнутри и подходить к нему только снаружи: это будет слишком формально. Дело не в пространственной дистанции, не в метраже. Эмоциональная дистанция должна быть выносимой для пациента, но одновременно давать ему ощущение: «Я понимаю, что со мной происходит». Если такого понимания нет, он не сможет контролировать происходящее и углубляться в работу. Тогда начинаются игры и другие вещи, которые не дают двигаться дальше.
Необходимость присутствовать рядом с пациентом изнутри делает терапевта чувствительным ко всем полевым процессам. Поле становится живым. Важно, чтобы оживление пространства создавало атмосферу, в которой растёт младенец и получает свободу для формирования функций самоподдержки, самозаботы и самоуспокоения.
Созависимые — это те же зависимые. У них такая же травма, такие же интенсивные базовые конфликты и такая же чувствительность. Они живут вместе, потому что понимают друг друга. Если бы не понимали, они бы постоянно бились. В них много злости, которая выносится вовне — на мир или друг на друга. Когда, например, один перестаёт пить, злости может стать ещё больше: прежде она как-то выводилась, а теперь выходит по-новому. Здесь могут воспроизводиться травматические сценарии, в том числе сценарии бегства из дома, попытки что-то отыграть или перекроить. Это очень тяжёлая вещь, и лечить её нужно отдельно. Такие структуры сохраняются долго.
Созависимость — более мягкая форма, не настолько психологически закреплённая, но всё равно это плацебо, позволяющее соединиться с любящей матерью и почувствовать комфорт. Это такой же наркотик. Плацебо вообще может принимать разные формы: для кого-то им становится особый дух медицины. Плацебо — это переходный объект, то, на что можно перенести что-то своё и откуда потом можно что-то вывести.
У этих пациентов существует иллюзия, что эмоции им не принадлежат, а принадлежат объектной репрезентации матери. Как будто эмоции втекают в них извне. У них нет ощущения, что чувства рождаются внутри, принадлежат им и связаны с тем, что они делают или думают. Для них переживания словно приезжают откуда-то.
Невыносимость аффекта — их характерная особенность. Аффект для них является чем-то запредельным. Когда всё-таки пробуждается какое-то чувство, оно может сначала проявиться как колебание в груди. Если сказать человеку: «Слушай, это же тревога», он может широко раскрыть глаза и ответить: «Какая тревога? Я совершенно спокоен». Эти блоки защищают его: когда-то переживаний было столько, что больше уже нельзя. Поэтому чувства приходится называть более переносимыми словами — волнением, шариком или чем-то ещё — и постепенно с ними работать.
Говоря об эмоциональной дистанции, не нужно понимать её как физическое расстояние. Можно сидеть очень близко, и человек сначала не почувствует дискомфорта; напротив, часто такие пациенты сами садятся близко, не понимая, что потом может произойти. Затем накапливается эмоциональная энергия, переживание становится невыносимым, человеку делается почти тошно. Он не знает, что делать, не может отодвинуться, потому что как будто не имеет на это разрешения. Он начинает кипеть, а потом выносит весь этот кипеж наружу.
Поэтому нужно быть очень чувствительным к изменениям: смотреть, как поднимается градус переживания, в какую сторону он поднимается, что именно нарастает, и в соответствии с этим организовывать дистанцию так, чтобы не навредить ни себе, ни пациенту. Особенно в начале бессмысленно просто спрашивать пациента, какую дистанцию он хочет: нужно чувствовать происходящее.
В группе дистанция поддерживается самим форматом. Кроме того, группа становится плацебо: терапевтический эффект возникает за счёт возможности куда-то перенести свои части, свои шипы. Сама группа может занять место Бога или Аллаха — чего-то, что создаёт это плацебо. Участники могут собираться, приезжать, помогать друг другу в трудных моментах. Но они также используют друг друга, обманывают, могут идеализировать эту форму. Она не устраивает их полностью, но всё же удерживает.
Самовыражение, которое могло бы профилактировать зависимость, возможно, но требует времени: двух, трёх, четырёх лет. Это не абсолютно неизлечимое состояние. Однако есть пациенты, которые выпадают: они не могут удерживать себя в контактах и отношениях. Есть и такие, для которых материализированный объект настолько важен, что они будут продолжать его искать, пока не найдут что-то, что сможет хотя бы как-то изменить их состояние. А ищут они как раз в различных формах зависимости.
Сейчас много говорят о плацебо и гипнозе. Но не все реагируют на плацебо позитивно: некоторые дают негативную реакцию. Кстати, у многих соматиков очень трудно подобрать лечение. Что ни назначают — всё плохо, никакие лекарства не подходят.
Люди приходят и говорят: «Я этим лечился, но ничем не помогало». Их спрашивают: «У вас лекарства не было?» — «Было. Вроде как лекарства как раз от этого». — «Ну и что?» — «Не помогало». Значит, либо назначили не так, либо не смогли подобрать схему, хотя, казалось бы, история медицины — это история попыток понять, как именно назначать лечение.
