Мне хотелось бы сказать, что эта тема не имеет прямого отношения к технике терапии. Речь идет об утверждении, что семейная история важна для каждого человека, независимо от того, занимается ли он индивидуальной или групповой терапией. Семейная история играет очень важную роль в развитии, и важно учитывать хотя бы ее контекст. Несмотря на то что в гештальт-терапии мы используем принцип «здесь и теперь», история всегда содержится в моменте «здесь и теперь».
Не всегда нужно подробно исследовать историю, но важно учитывать, что она может вносить определенные аспекты в отношения терапевта и клиента. В книге по клинической гештальт-терапии Маргариты Спаньоло Лобб есть небольшая глава, посвященная терапевтическим отношениям как опыту. Терапевтические отношения, в отличие от подходов, где они рассматриваются как результат переноса паттернов прошлого опыта или как исследовательская лаборатория для отработки новых приемов, — это реальный опыт «здесь и сейчас», складывающийся в контакте терапевта и клиента.
Именно этот опыт клиент выносит из контакта. Он приобретает новый опыт, который в дальнейшем позволяет ему вступать в другие контакты и отношения. Но это не упражнение и не отработка навыка. Это совместное бытие, отношения Я—Ты, особый опыт встречи. Конечно, люди встречаются в терапевтическом контакте со своей разной историей, и эта история в него вносится.
Историю родителей человека можно рассматривать, с точки зрения гештальт-терапии, как историю построения контакта. То есть как то, каким образом строился контакт в детстве маленького человека и как на него влияли уже сложившиеся способы построения контакта его родителей, родственников и так далее. Это может передаваться из поколения в поколение.
Здесь возникает вопрос, как обращаться с тем, что мы чувствуем в контакте. Иногда в контакте «здесь и теперь» с клиентом присутствует как будто нечто большее, чем мы могли бы ожидать. Интенсивность переживания может не соответствовать тому, что делает терапевт, как будто ничего настолько сильного происходить не должно. И здесь может вмешиваться история: индивидуальный опыт клиента, постоянно действующее напряжение или травмы, которые снова и снова всплывают и продолжают влиять. Стоит чему-то слегка задеть болезненную тему — и тут же возникает переживательная фигура.
Это касается индивидуальной истории, в которой может быть постоянное напряжение или травматический опыт. Но есть и семейная история, которая иногда передается сознательно, вербально. Тогда с ней проще работать. Если спросить клиента: «Что сейчас с тобой происходит?», он может довольно быстро осознать, что в ситуацию вносится какой-то знакомый образ, который косвенно на него влиял. Возможно, родители или дедушка рассказывали ему об опасных событиях, предупреждали о чем-то. Это озвучено и относительно доступно для осознавания.
Человек может сомневаться, спрашивать себя: «Что будет, если я уеду, если сделаю это? Не произойдет ли что-то нежелательное?» Он может работать с этим, рассматривать разные варианты. Это близкая и относительно переработанная история, то, что раньше называли невротическим опытом: чего-то хочется, но все время страшно. Хочется изменить жизнь, уехать из дома далеко, например, но есть опасение, что близкие плохо отреагируют, что человек причинит им ущерб, что кто-то заболеет и так далее.
Есть и история скрытая, неявная. Мы, конечно, что-то о ней слышали или читали, но это та история, которая передается без слов. С ней работать гораздо труднее, и на ее исследование требуется много времени. Сами события могут относиться к предыдущим поколениям, иногда отстоять на одно, два или три поколения. Такая история может быть связана с серьезными нарушениями правил, законов или обычаев, вызывающими сильный страх, раздражение, осуждение. Эти истории часто умалчиваются в семье, не передаются вербально, о них не рассказывают. Но они все равно влияют — через напряжение, возникающее в жизни семьи.
Многие знают опыт с обезьянами: в клетке лежат бананы, и как только кто-то пытается взять банан, получает удар током. После этого обезьяны начинают бояться. Затем одну из них заменяют новой, и остальные не дают ей подойти к бананам, потому что боятся, что удар током получат все. Новая обезьяна не знает, почему нельзя брать бананы, но постепенно тоже начинает действовать, как все. Когда поочередно заменяют всех обезьян, ни у одной из них уже нет непосредственного опыта удара током, но они все равно боятся и останавливают новых. Это условный рефлекс.
Мы не знаем, насколько буквально подобный механизм работает у людей, потому что человеческий опыт значительно сложнее. Но мы знаем о заражении эмоциями, о зеркальных нейронах, о том, как передаются переживания, особенно связанные с сильным эмоциональным напряжением. Если в первом поколении произошло нечто ужасное, связанное со страданием или тяжелым поступком, и было решено об этом молчать, то все еще знают, о чем молчат. В следующем поколении остается ощущение умолчания, напряжения и тайны. Формируется определенное поведение, помогающее избегать раскрытия тайны, останавливать вопросы и обсуждения.
Еще через поколение может остаться уже только напряжение. Никто не знает, в чем состоит тайна, но ощущение чего-то скрытого сохраняется. Мы часто исходим из того, что хорошо знаем свою историю: кто-то просто чего-то не рассказал, но в целом нам кажется, что история семьи известна. В третьем поколении может даже не возникать предположения, что существуют семейные секреты, однако напряжение остается. Если оно было сильным, именно в третьем поколении могут возникать серьезные соматические заболевания, психозы или другие тяжелые состояния. Этими вопросами много занимались основатели системной семейной терапии и итальянские терапевты.
С такими серьезными вещами приходится работать долго: они не раскрываются быстро, и работать нужно очень осторожно. В подобных случаях могут быть нарушены некие порядки: различия поколений, различия полов, то, что складывалось в ходе развития цивилизации. Эти порядки были нужны для передачи опыта, для ограничения безграничной агрессии сильного по отношению к слабому, для возможности заботиться о детях. Не всегда можно опираться только на инстинкты: возможны поломки, и потому необходимы культурные формы, которые сохраняют уязвимость и позволяют жизни продолжаться.
Травмы могут разрушать эти порядки. Большое количество тяжелых событий в XX веке, возможно, привело к тому, что во второй половине века привычный порядок был серьезно нарушен, и это разрушение продолжает перетекать дальше, разрушая традиции. Конечно, здесь действуют и экономическое развитие, и многие другие процессы, но травма тоже имеет большое значение.
Мне хотелось бы вспомнить сербскую историю, о которой я задумалась после лекции Малданы. Там говорилось о том, как все завязалось: сначала была битва на Косовом поле, затем — повторяющиеся события, связанные с памятью о ней, и в итоге события на территории Югославии. Сто лет назад началась Первая мировая война, и она тоже была связана с этим пространством. Она началась через 525 лет после битвы на Косовом поле: затем прозвучал выстрел Гаврилы Принципа, и началась мировая война. Сейчас мы как будто имеем дело уже не просто с годовщиной, а с неким вековым синдромом, разворачивающимся на большом пространстве бывшей Российской империи.
Я заглянула в сербскую историю немного раньше выстрела Гаврилы Принципа и очень удивилась тому, что об одном эпизоде почти не говорят. В 1903 году были убиты сербские король и королева. Их зверски убили в собственном дворце. После освобождения Сербии от турок она получила независимость; сначала была княжеством, а затем довольно быстро стала королевством. Право быть сначала князем, а потом королем негласно оспаривали две династии.
Один из королей очень быстро уступил престол своему тринадцатилетнему сыну, сам уехал, но вскоре вернулся и начал править как бы из-за кулис. Было много интриг, арестов, смещений министров. Все это было похоже на преследование, на нечто психотическое и одновременно первертное. У мальчика сначала были назначенные регенты, затем он их сместил и арестовал; кого-то даже казнили, когда ему исполнилось семнадцать лет.
Родители короля развелись, мать уехала с ним в Западную Европу, но затем отец выкрал его, привез обратно в Сербию, и в тринадцать лет он был провозглашен королем. Позже он женился на женщине, связанной с его матерью и старше его на пятнадцать лет. Когда королю исполнилось двадцать шесть лет, заговорщики зверски убили его вместе с женой: было множество выстрелов, ударов саблями, тела были изуродованы. Это произошло в 1903 году.
Мы помним, что произошло спустя одиннадцать лет: началась мировая война. Россия вступила в нее, чтобы защитить Сербию; существовали представления о братстве и союзничестве, в том числе с сербами и черногорцами. Здесь можно говорить об идентификации, о боковых, латеральных линиях: вроде бы это наши братья, и возникает переживание «то, что произошло с ними, происходит и с нами». Так происходит повторение, но уже в несравнимо большем масштабе.
Важно и то, что один из заговорщиков, участвовавших в убийстве короля Александра, впоследствии готовил террористический акт Гаврилы Принципа. Все это оказывается связанным. Такие события влияют на жизнь миллионов и десятков миллионов людей, и во многом это может быть связано с тем, что в семьях, в частности аристократических, накапливается много травм, насилия, инцестов, убийств родственников в борьбе за престол. Иногда семьи превращаются в опасные призраки, которые начинают действовать: неожиданно возникают целые организации или группы людей, сначала маленькие, потом большие, стремящиеся к сильным изменениям.
На этих глобальных примерах можно представить, насколько сильными могут быть человеческие переживания катастроф и импульсы, толкающие людей к действиям. Поэтому в терапии важно исследовать и не спешить. Но если накал очень велик, может быть важнее сначала попытаться его снизить, успокоить человека, помочь ему справиться со страхом.
Некоторые вещи можно найти, например, в интернете, но они оказываются скрытыми, не обсуждаются, не попадают в учебники истории. Это может быть интересно исследовать, но исследовать нужно осторожно. Интерес двигает, но это должен быть более взрослый, взвешенный интерес — не стремление разобрать все на части, чтобы немедленно увидеть, как все устроено.
