Мы очень часто уделяем агрессии очень много внимания, порой имплицитно предполагая, что само ее проявление может быть целительным. Классический вариант — те видеоматериалы, которые мы могли видеть в работе Перлза, когда он просил клиентов, например мальчиков, бить подушки и так далее. Моя коллега рассказывала, что, когда она работала в психиатрической больнице, основной проблемой отделения была постоянная нехватка спинок у стульев: их приносили на группу, и пациенты с большим удовольствием и довольно успешно их избивали, испытывая огромное облегчение. Я вспоминаю и собственную сессию в качестве клиента: помню, как молотил по плакату с Москвой, получая от этого большое удовольствие. Но меня все время не оставляла мысль, что это лишь часть правды, а не вся правда.
Я не буду говорить о том, что агрессия может быть инфицированной, разрушающей и так далее. Это очевидная, общая вещь. Но совершенно случайно я услышал фразу Хиллинберга. Я, кстати, достаточно критично отношусь к тому, что и как он делает, но мне порой доставляет удовольствие читать его книги: думаю, это действительно умный и интересный человек. Так вот, Хиллинберг говорил: «Давая волю ярости, я отрицаю собственное бессилие».
В качестве примера он приводит ситуацию, когда ребенок тянется к матери, а мать в этот момент чем-то занята и не может ему помочь. Тогда можно наблюдать реакцию: «Ты плохая, я тебя убью», — ребенок может бросать в нее игрушки, дергать за волосы и так далее. Хиллинберг пишет, что ярость этого ребенка связана с тем, что он не может вынести собственного бессилия. Его бессилие в том, что он никак не может повлиять на мать: даже совершая различные действия, он не меняет ситуацию — мама остается занята, работает и так далее.
Я подумал, что в психотерапии мы порой хватаемся за вторую часть — за собственное реагирование: прояви ярость, поругайся, закричи. Но при этом иногда проскакиваем ту часть, которая связана с бессилием человека, с невозможностью что-то изменить. Любопытно, что в гештальт-терапии это бессилие тоже описывается термином, который мне очень нравится: «тупик». Стерильная пустота, или стерильный тупик, в психотерапии должны стать плодотворной пустотой, плодотворным тупиком.
Почему тупик? Почему бессилие? Потому что ни одна проблема, с которой к нам приходит человек, не имеет линейного решения. Решение не лежит в дуалистической противоположности: курить или не курить, поехать отдыхать или не поехать. Оно всегда где-то совсем в другом месте. И если нам не хватает сил выносить этот тупик, это бессилие, возникает проблема. Клёвс говорил еще более хлестко: настоящая психотерапия начинается именно тогда, когда ни клиент, ни терапевт не знают, что делать. Более того, я подумал: если я как гештальт-терапевт всегда знаю, что делать в сессии с клиентом, то это, вероятно, уже не гештальт-терапия, а что-то совсем другое.
Если продолжить эту линию, получается довольно печальная картина. Каждый день, по нескольку раз в день, если у нас несколько клиентов, мы вынуждены встречаться с собственным бессилием, с собственным тупиком. И, видимо, это не проходит для нас бесследно. В последнее время меня заинтересовал синдром выгорания. Когда я работал врачом в психиатрической больнице, в сообществе было принято довольно цинично отзываться о пациентах; думаю, вам это знакомо. Согласно научным данным, среди психологов очень высок уровень конкуренции, если употреблять это слово, то есть взаимной агрессии.
Термин «выгорание» впервые был описан в 1974 году Фройденбергом на примере врачей-психиатров и психотерапевтов. Он выделял три группы факторов. Первая — эмоциональное истощение, то есть переживание опустошенности и бессилия у людей помогающих профессий. Получается, что, если мы хорошо работаем, мы обязательно должны оказаться в тупике вместе с клиентом и прожить это бессилие. Но это проживание, в свою очередь, порождает и наше собственное переживание бессилия — по сути, эмоциональное истощение. Если гиперболизировать, в какой-то степени можно говорить даже о психологической скованности. Поэтому, когда нас на экзаменах спрашивают, какой психотерапевт лучше, это довольно странный вопрос. Здесь есть некий парадокс, неразрешимая вещь, на которую я хотел обратить ваше внимание.
Второй фактор психотерапевтического выгорания называется деперсонализацией. Возможно, сам термин не вполне точен, но смысл следующий. Что происходит, если в работе с клиентом ни он, ни я не в состоянии переживать бессилие? Я помню, как, разбирая Рене Рабина, мы задавали ему вопрос: «Что вы делаете, когда у вас появляется агрессия к клиенту? Какие ваши действия?» Понятно, что, как бы мы ни старались, рано или поздно от этого бессилия мы устанем. И естественной первой реакцией будет злость — как у маленького ребенка. Как интеллигентные люди, мы, скорее всего, начнем злиться на себя.
Это связано с третьим фактором психотерапевтического выгорания — редукцией личных достижений. Мы начинаем заниматься рефлексией и преуменьшать собственный вклад в психотерапию. Это тоже любопытная игра. Вчера я уже говорил об этом: лучший терапевт — тот, который практически ничего не делает, стоит на пути недеяния, только сопровождает клиента, поддерживает процесс и не вносит собственный вклад. Получается, что большую часть жизни, если мы хорошо работаем, мы проживаем чужую жизнь. В какой-то степени это тоже психологическая защита, способ снять с себя бремя ответственности. Потому что, если серьезно задуматься о нашей работе, шесть часов в день в кабинете один на один с клиентом, без коллег, — это огромная ответственность. Конечно, можно говорить о том, что она разделенная, но тем не менее она действительно существует.
Если не удается прожить бессилие, пережить его, примириться с ним, оно распространяется гораздо дальше. Я ведь не очень хорошо знаю, где правда жизни для этого человека, в чем его счастье. Этот релятивизм в последнее время для меня особенно важен, потому что я порой сам себя спрашиваю: я люблю или я думаю, что люблю? Это огромное количество рекламы. Так же мы соблазняем и наших клиентов — иногда в грубой форме: «Если ты не будешь ходить ко мне, то, не знаю, честно, мне не даст скидки». Иногда в более тонкой: «Вы знаете, мне было очень интересно с вами, я хотел бы еще раз встретиться». Поэтому мне кажется важным различать не только заботу, но и соблазнение.
Что касается агрессии, я понимаю под ней очень простую вещь: намерение причинить вред другому человеку. Давно описан феномен: изначально клиенты, приходя к нам, возможно не осознавая этого, разорваны внутренним противоречием. С одной стороны, они нуждаются в помощи и в магической модели считают, что мы волшебники, у которых есть какой-то волшебный ключик. Это то, что называется положительным переносом. Наверное, если бы этого не было, они бы к нам не шли. С другой стороны, как писал один из классиков психотерапии, отвечая клиенту на вопрос «За что вы на меня злитесь?»: «Потому что я же не хотел вам помогать».
Есть сферы, в которых все считают себя профессионалами: педагогика, медицина и психология. Когда человек приходит к нам, он в некотором смысле должен сдаться, признать: тот, кто напротив, мудрее, чем я. Естественно, это вызывает агрессию. Но и мы не можем не наказывать, потому что, если мы испытываем психотерапевтическое выгорание, а в нашей профессии оно выражено сильнее, чем во многих других, мы неизбежно будем злиться. Вопрос только в том, осознаем ли мы, как наказываем клиента, или нет.
Если серьезно задуматься, фрустрация сама по себе является достаточно агрессивным действием. Ребенок приходит и говорит: «Мама, дай стакан молока», — а мама отвечает: «А ты в три часа уже пил». В практике психотерапии, если вы постоянно удовлетворяете потребности клиента — «скажи мне, как жить», «потрогай меня за руку», «побудь со мной рядом» и так далее, — то вы занимаетесь не психотерапией, а заместительной терапией: благодаря вам клиент удовлетворяет собственную потребность. Задача же часто состоит в том, чтобы эти потребности фрустрировать.
Тогда стоит честно спросить себя: почему мы выбрали профессию, которая чем-то напоминает хирургию? Понятно, что нам может нравиться забота, совет и так далее. Но, если отвечать себе правдиво, мы достаточно агрессивные личности. Нам нравится сказать: «Молока нет», — хотя оно есть, потому что мы считаем это полезным для ребенка. Задача в том, чтобы научить клиента ловить рыбу самому, а не ловить ее за него.
Я говорю это потому, что, мне кажется, важно хорошо осознавать и желание заботиться о другом человеке — слово «терапия» происходит от слова «забота», — и желание наказать его за то, что он столь неразвит и не может быстро все понять, а нам приходится сталкиваться с какими-то пустяками, учить его переживать, хотя мы уже давно знаем, как правильно. Нам приходится сидеть и ждать. Нужно осознавать эту часть, связанную с собственной агрессией.
Психотерапевтическое выгорание можно определить как постоянную озабоченность по поводу работы, чувство усталости и пустоты, связанное с ней. Мы иногда смеемся, что порой чувствуем себя хуже наших клиентов. Это раздражение, направленное на коллег, отношение к работе как к тяжкой необходимости, а не к тому, что может приносить удовольствие. Истощение очень часто ведет к уменьшению контакта с людьми: приходишь домой — и ни с кем не хочется общаться. Соответственно, оно ведет к одиночеству.
В общем виде можно сказать, что судьба забросила нас в профессию, которую Фрейд, если я не ошибаюсь, называл невозможной. И эти невозможности уже видны: мы не можем не наказывать, но должны заботиться. Когда такие простые противоположности сталкиваются в реальности, они и составляют всю психотерапию.
Приведу пример. Мы договорились с группой встретиться в определенный день. Одна девушка должна была поехать в Америку на курс повышения квалификации, но перенесла поездку, чтобы присутствовать на группе. За две недели до встречи я узнал, что в этот день состоится встреча выпускников — двадцать лет спустя после окончания института. Я попросил коллегу узнать у группы, возможно ли перенести встречу. Группа согласилась, все перенесли. Прошло полгода, я снова приехал в эту группу, и встал вопрос денег. В группе было правило: те, кто пропускает встречу, оплачивают половину стоимости. Девушка, которая поехала в Америку, сказала, что платить не будет: она честно хотела перенести поездку, перенесла ее, а потом встречу отменили. С нормальной точки зрения она абсолютно права. Но с человеческой точки зрения у меня была встреча выпускников двадцать лет спустя, и вроде бы прав я. И что делать?
Вот эти неразрешимые, на первый взгляд, антиномии и составляют психотерапию. Молодые терапевты часто спрашивают: «Что делать, когда клиенту плохо, а время заканчивается?» Здесь очень серьезная сложность. Вы были близки с этим человеком в течение часа, а степень близости с психотерапевтом порой больше, чем близость в реальной жизни. Простите, но моя жена, возможно, скорее доверится психотерапевту, чем мне. И вдруг в этой близости вы говорите: «Спасибо, наше время закончилось». По факту это переживается как предательство. Это то же самое, как если ребенок пьет молоко, а мы говорим: «Извини, твое время закончилось». Можно представить его реакцию.
У Карла Уиттекера была статья, посвященная чувству ненависти, которое переживают психиатры в работе с шизофрениками. Это были 1950-е годы. Он говорил, что у психотерапевта есть универсальное орудие ненависти по отношению к клиенту — окончание психотерапевтического часа. Как бы плохо ни было клиенту, что бы с ним ни происходило, через пятьдесят минут он должен уйти. Это тоже урок устройства жизни. Я с уважением и симпатией отношусь к человеку, который сидит напротив меня, но через пятьдесят минут ты выдержишь.
Первое, с чем я столкнулся, войдя в психотерапевтическое сообщество, — это очень твердые, не скажу жесткие, границы у работающих психотерапевтов. Тогда это меня очень удивляло. А сейчас я понимаю: если мы выбрали эту профессию, без этого невозможно. Все зависит от огромного количества факторов, ситуаций и обстоятельств. Если это первая встреча, надо вести себя одним образом; если двадцать восьмая или сто пятидесятая — совсем другим. Все очень индивидуально и интригующе.
Если говорить о пространстве психотерапии, то это пространство, где мы находимся вдвоем. Когда я работал в психиатрической больнице и пришел туда молодым врачом, меня удивляло мое тогдашнее представление о работе. Мне казалось, что работать — это измерять больным давление, делать назначения, осматривать, пальпировать живот, смотреть рефлексы и так далее. А врачи сидели, рядом был чайник, и они все время разговаривали с больными. Я спросил заведующего: «А когда работа будет?» Он ответил: «Вы понимаете, вот это и есть работа».
Действительно, наша психотерапевтическая работа — это когда мы сидим и разговариваем с клиентом. А когда мы работаем один на один, мы остаемся один на один с собой, и даже не с кем посоветоваться. В этом вопрос ответственности.
Сеттинг и сама профессия предъявляют к нам определенные требования. Классика жанра: мы должны быть надежными. Если мы обещаем клиенту, что будем принимать его в этом городе, мы должны хотя бы какое-то время действительно в нем жить и никуда не уезжать. Если я начинаю обучающую программу, то должен как минимум на четыре года планировать, что доведу ее до конца, а не уйду вдруг в схиму. Надежность — это довольно серьезное обязательство.
Второе — предсказуемость. Мы должны быть предсказуемыми всегда, в идеале. Но здесь же и противоречие, и смысл: да, мы предсказуемы, но еще мы при этом что-нибудь вытворим. И именно за счет этого «вытворения» будет разворачиваться психотерапия с конкретным клиентом. Сеттинг, эти основания — всего лишь фон, на котором происходит разное мракобесие, конечно, в кавычках.
Вы можете опоздать на сеанс, случайно пролить кофе на брюки клиента. Можете вдруг захотеть его укусить — и не сказать об этом. Или просто молчать, смотреть в окно. У каждого своя терапевтическая история. За счет нарушений что-то и происходит, при том что сами правила должны быть обязательными.
Третье — доступность. Здесь все понятно: мы должны хотя бы слушать клиента. А дальше начинается очень сложная вещь — то, что в классической медицине называется дополняющими отношениями. Врач обязан уделять внимание, проявлять заботу и вкладываться больше, чем клиент. В психотерапии модель устроена иначе.
Если я врач и ко мне приходит человек со словами: «У меня болит нога», то моя задача проста: осмотреть ногу и сделать так, чтобы она перестала болеть. Психотерапевт, если клиент просто говорит: «У меня болит нога», может спросить: «А чего ты хочешь? Зачем ты мне это говоришь? Что это за послание?» Нам нужна большая доля отстраненности, чтобы сразу не включиться в игру «давай я тебя вылечу», «давай я сделаю так, чтобы нога перестала болеть».
Я вспоминаю одного очень хорошего психотерапевта из Нижнего Новгорода. Мы сидим в кафе, она обедает, а у меня внутри депрессия. Я думаю: «Ну сейчас, сейчас полечу». А она спрашивает: «А ты хочешь от нее избавиться?» Я отвечаю: «Нет». И слава богу, что в психотерапии нам не нужно немедленно лечить.
Ответственность разделена между мной и клиентом. Пока человек сам не пришел за помощью и не сказал: «Я хочу, помогите мне», нам не надо ничего делать и не надо улучшать мир. Если мы пропускаем момент его просьбы, тотальная ответственность ложится на наши плечи. А когда он говорит: «Я хочу, чтобы вы помогли мне в этой части», ответственность становится разделенной. Он дает мне право ему помогать. До тех пор, пока запрос не высказан, лечить его не надо. Хотя я понимаю, что у молодых психотерапевтов часто бывает психотерапевтическая чесотка: после трех, четырех, пяти сессий уже хочется что-то делать.
Когда я читал о синдроме выгорания, это во многом перевернуло мое представление о психотерапии. Английские авторы включают в число факторов выгорания, в частности, новизну работы. Я всегда думал: «Слава тебе господи, какая у меня интересная работа: каждый раз новая клиентская история, каждый раз что-то нужно рассматривать». Или, например, приходишь вести группу, а там новые люди, и сейчас они скажут что-то третье, неожиданное. Но если вдуматься, это огромная нагрузка.
Когда каждый раз ждешь нового и свежего, а потом снова и снова погружаешься в неизвестное, это утомляет. Невозможно все время быть новым в нашей профессии. Данила однажды сильно меня удивил, сказав: «А чего ты боишься повторяться?» Ну буду повторяться, буду говорить одно и то же несколько раз, одними и теми же фразами — ничего страшного.
Еще один фактор — неизбежность саморазвития. Я всегда говорил: смотрите, как здорово, критерием успешной сессии может быть то, что я сам что-то понял про собственную жизнь. Мне платят, и я еще что-то понимаю про себя. Но когда это шесть часов в день, пять дней в неделю, неизбежность саморазвития тоже начинает утомлять.
Наконец, эмоциональная насыщенность контактов: близость, интенсивность переживаний и все, что с этим связано.
