Когда я пытался сориентироваться в том, о чем должна была бы быть эта лекция, я выделил несколько пунктов. Во-первых, обозначить какие-то идеи, кодовые слова, которые позволяли бы идентифицировать гештальт и отделять его от чего-то другого. Такие кодовые знаки, вокруг которых могли бы объединяться люди, симпатизирующие данному направлению.
Во-вторых, мне хотелось сказать о чем-то интересном для меня. Если я буду говорить о том, что мне неинтересно, вряд ли это заинтересует кого-то еще. В-третьих, нужно рассказать об этом достаточно общим языком, чтобы стало более или менее понятно всем присутствующим, независимо от их предыдущего образования, бэкграунда, культурных привычек и оснований.
Я сегодня встретил в интернете шутку: в XIX веке выражение «получить ссылку» означало совсем другое. Скажешь какие-то слова — и они могут быть поняты совершенно противоположным образом. Я много раз это обнаруживал. Поэтому стройного изложения, наверное, все равно не получится, и я буду говорить, исходя из принципов, которые хотел бы донести.
Самый первый тезис для меня заключается в следующем: любое вербальное, да и вообще любое знаковое описание, которое мы даем какому-либо феномену, никогда не равно самому феномену. Это примерно как один из вариантов плана строения: он явно не равен строению, потому что двухмерное изображение никогда не может полностью отразить трехмерное. В этом смысле то, что относится к реальности, никогда не может быть точно выражено человеческими словами.
С другой стороны, всякое выражение очень ценно, потому что без него мы не смогли бы представить, построить и сделать этот дом. Наверное, это и есть самый важный для меня пункт, который объединяет гештальт-подход, идеи Дао и первую главу «Дао дэ цзин»: Дао, которое выражено словами, не является истинным Дао. Это всегда какое-то мнение. А мнение, выраженное словами, — еще одно мнение, затем следующее, и так далее.
То же самое относится к психологическим описаниям. Мы никогда не можем дать исчерпывающего описания феномена: феномен всегда гораздо больше, он просто находится в других измерениях. Когда мы говорим, например, о принципе «здесь и сейчас», известном как один из принципов гештальт-терапии, мы вообще довольно плохо понимаем, что такое «здесь и сейчас». По сути, это означает только то, что другого пространства нет. Все разговоры об истории, будущем и чем угодно еще происходят только в настоящий момент.
Язык даже в самой своей системе допускает разнообразные парадоксы. Например: «Давайте мы эту проблему обсудим вчера». Грамматически все правильно, а смысла не обнаруживается. XX век был очарован разнообразными играми со словами, с них он начался, и это продолжалось долго. Похоже, пора оставлять это вербальное очарование в прошлом веке. Попытки найти исчерпывающие формулы, которые отражали бы реальность, всегда оказывались проблематичными. А найти такие формулы для описания внутреннего мира человека, психики, еще безнадежнее.
То, что мы пытаемся описать одним способом в настоящий момент, тут же уходит в прошлое и оказывается неподходящим для следующих событий. В начале XX века подробно описывали, как нужно работать с истерией. Все хорошо, только истерия изменилась, почти исчезла, и ее проявления сейчас уже трудно найти. Появилось что-то другое. Психический мир бесконечно изменчив, поскольку состоит из разнообразных процессов. Его невозможно раз и навсегда зафиксировать, как невозможно зафиксировать, что такое «я».
Можно сказать: «Вот я, я обращаюсь туда». Но кто именно туда обращается? Здесь легко совершенно запутаться в определении того, что является «я». Тогда ценность имеет то, как определяет себя этот человек? Конечно, имеет, потому что это его мнение. Но очень важно знать, чье это мнение. Другой человек определяет себя иначе, и вновь важно знать, кто говорит и из какой позиции.
Похоже, в области психологии не удалось обнаружить совершенно объективных истин. Поэтому психологию до сих пор иногда считают наукой второго сорта, а то и вовсе не наукой, а скорее областью культуры. В ней нет объективных законов в том смысле, в каком они действуют в других науках. Была попытка, в частности в зрелом развитии психологии и в работах Курта Левина, обнаружить такие законы. Но что это был бы за закон, например закон всемирного тяготения, если бы он работал в 82% случаев, а в 18% происходило бы что-то другое? Это уже не закон. А в психологии все время примерно так.
Психология начиналась со статистических исследований, и в этом смысле они достаточно абсурдны. Как выйти из этого тупика, с одной стороны сохраняя научный подход? Потому что если у нас нет научного подхода, нам остается только верить. А между двумя верованиями невозможно разрешить спор о том, какое из них правильное. Если же есть научный подход, предполагается, что мы можем с разных точек зрения посмотреть на то, что описывается, и увидеть, какие вещи безнадежно устарели.
Для меня то, что я называю гештальт-подходом, как раз обладает этой научностью: возможностью признавать разнообразные мнения по поводу конкретного феномена. Здесь явный приоритет феномена над описанием. В том числе феноменом может быть и само описание, но тогда мы рассматриваем феномен этого описания, и слова становятся для нас объектом реальности. Для этого они должны быть произнесены: если слова не произнесены, это не объект реальности.
Я употребляю слово «гештальт-подход», чтобы отделить его от гештальт-терапии. В этом смысле мое разделение гештальт-подхода и гештальт-терапии совершенно противоположно, например, выступлению Исидора Фрома на Нью-Йоркской конференции, кажется, в 1979 году. Это, по-моему, единственная запись его выступления. Он как раз говорил, что гештальта как такового нигде нет, а есть только гештальт-терапия — некий метод, применяемый для психотерапевтической работы с людьми.
Для этого нужно очень верить в медицинскую модель. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы понять: медицинская модель тоже является одним из мнений. Есть мнение, что это болезнь, а вообще это может быть одним из способов существования человека в том или ином виде.
С моей точки зрения, гештальт-подход — это некоторая основа, способ видения, философия, в которой соблюдается не очень большое количество принципов. Вообще все они сводятся к одному простому принципу: что-то есть. Первое и единственное допущение состоит в том, что что-то существует. То, что есть, мы можем назвать реальностью. Дальше эта реальность разделяется на физическую реальность и психическое отражение реальности, на внешний и внутренний мир.
Любопытство — это хорошо. Если я что-то исследую, это хорошо. А если я что-то знаю, к этому нужно относиться очень скептически. Если я что-то умею, это полезно: я могу что-то делать. Но скорее я не знаю. В этом смысле быть незнающим полезнее, чем знающим. Незнающий может что-то выяснить, исправить свою ошибку. А если мы что-то знаем, но не проверяли это в реальности, это может оказаться очень большим заблуждением.
Например, какое-то время назад на территории, которую я привычно считаю славянской, называлась ли она Российской империей или как-то еще, говорили: «Это все проклятый царский режим». Сейчас говорят: «Это все коммунисты», что-то такое социально чуждое. Но забывают, что это вообще-то ваши родители, деды, прадеды и так далее. Сколько же это может продолжаться? Проще иметь убеждения и отстаивать их из страха, чем встретиться с другими взглядами.
Речь не о том, что нужно обязательно принимать все точки зрения. Знать их все невозможно. Если мы погрузимся в разнообразные психотерапевтические модели, созданные разными направлениями и, честное слово, довольно умными людьми, станет понятно, что всю эту литературу никогда не прочитать. Уже сейчас, похоже, невозможно прочитать всю литературу даже по гештальт-подходу, хотя она не так велика. А про остальное и думать нечего.
Каждый из этих людей написал что-то новое, что-то открыл. Система взглядов каждого представляет определенную ценность и интерес. С этой точки зрения, прочитать одну книгу вполне достаточно для того, чтобы работать психотерапевтом, неважно какую. Если книга серьезная и человек писал ее всей своей жизнью, этого вполне достаточно. Вторая его книга ничего не добавит. Хотя, возможно, сам автор изменился и стал другим человеком — тогда это будет книга другого человека.
Постоянная погоня за знаниями — очень большая ловушка, в которую люди часто попадают от страха. Приходит клиент и говорит, что у него определенный тип расстройства, и у терапевта сразу возникает соблазн залезть в литературу и посмотреть, что нужно делать при таком расстройстве. Если он тщательно изучит литературу, то обнаружит прямо противоположные рекомендации и, скорее всего, останется в недоумении.
Но среди этих противоречивых рекомендаций есть определенный набор примет. И тогда чтение не является пустым занятием. Люди что-то заметили, описали — и, честное слово, заметили это в достаточно умном состоянии. Конечно, мы бываем и дураками, и умными, но очень трудно все время быть дураком: практически никогда не получается. И умным все время быть тоже не получается. Наша интеллектуальная и эмоциональная составляющие постоянно меняются, и никак с этим не справиться.
Гештальт-подход именно как подход — это попытка поддержать процессы узнавания, выявления чего-то нового. Источником нового всегда оказывается другой человек. Конечно, что-то новое можно узнать и из собственного опыта, но без другого человека это очень сложно. Самому переварить новый опыт трудно.
Поэтому психотерапевт — действительно обслуживающая профессия: он помогает человеку переживать, в смысле пережевывать, то, что происходило в его жизни. Тогда работа с психотерапевтом может быть постоянной и возобновляющейся. В какие-то периоды требуется определенное количество встреч, потом работа может затихнуть, а затем снова возобновиться. Но идея о том, чтобы раз и навсегда «простирнуть штаны», конечно, довольно глупая. Это невозможно: мы попадаем в следующие ситуации, возникают следующие события.
Когда я говорю о взглядах, которые сейчас критикую, вообще-то я критикую себя и свои прошлые взгляды. Когда я начинал заниматься психотерапией, у меня было много представлений о том, как нужно делать. Сначала я занимался поведенческой терапией, которую сейчас для благозвучия стыдливо называют когнитивной. Это поведенческая терапия, нормальное и хорошее направление: она обучает человека правильным навыкам, чтобы он был приспособлен к обществу, которое его окружает.
Конечно, главная задача там — как можно скорее приспособить человека и отправить обратно в общество, чтобы он оттуда не возвращался, нормально работал на благо общества, и все было бы в порядке. Потом мои взгляды постепенно менялись, менялись, менялись — и в конце концов стали такими, о каких я сейчас стараюсь вам рассказать.
Стоит ли цепляться к каким-то словам как к знаку гештальт-подхода? В общем, хватает самого слова «гештальт»: оно достаточно необычно для русского языка. И по содержанию оно действительно похоже на восточное понятие, которое я уже не могу уверенно назвать только китайским, возможно, сейчас это что-то более общее. И в том, и в другом случае речь идет о развивающейся форме: если буква — то это форма развития.
Получается, что гештальт-подход имеет не только опыт, начинающийся с первого сна, но и гораздо более давнюю историю описания того, что происходит с людьми, между людьми, каким образом строятся человеческие судьбы и так далее. На это тоже стоит обращать внимание. И каждый раз помнить: любое описание, сделанное даже самым умным человеком, — это всегда его конкретное мнение, возникшее из конкретной точки его жизни, из знакомства с разнообразными ситуациями, которые он проживал, читал, видел, наблюдал.
Найти человека, который был бы всеобъемлющим и наконец объяснил бы мир, к сожалению, совершенно невозможно. В разных подходах обычно есть какой-то потолок, крыша, выше которой они не поднимаются. Если мы берем подход, который обозначаем как психотерапию, такой крышей становится медицинское или квазимедицинское понимание реальности: есть хорошая вещь — здоровье, и есть плохая — болезнь. С болезнями нужно бороться, для этого есть соответствующие люди, которые с ними борются. Если у человека болезней нет, ему нечего делать в этой части. Вот, собственно, и крыша, верхний этаж этого рассуждения, если мы принимаем только термин «гештальт-терапия».
Стоит ли отказываться от термина «гештальт-терапия»? Нет, почему. Это вполне нормальное направление, действительно выросшее из медицинской практики, точно так же, как психоанализ вырос из медицинской практики. Именно поэтому речь в нем идет о мелких нарушениях, мелких болезнях — микроболезнях, прошу прощения, наноболезнях, — которые психотерапевты тем или иным способом улавливают и разбирают. Отказ от этой идеи означал бы не помнить своих корней.
Человек может расшибиться в лепешку, стараясь не замечать реальность. Но в конце концов он может немного притормозить или что-то пропустить, не увидеть того, что происходит с ним и вокруг него.
То, что касается тренеров. Вроде бы тренеры должны быть людьми продвинутыми, просветленными, уж точно пролеченными, не охватываемыми страстями и так далее. Понятно, что нет смысла вновь говорить об этом убеждении. Понятно, кто они: люди, у которых есть одна особенность, очень важная и вполне уважительная. За свою жизнь они познакомились с большим количеством других людей и многое о них узнали.
Когда я пытаюсь обозначить, что было для меня наиболее важным в психотерапевтической работе и что дает мне возможность сейчас читать эту лекцию, то это, скорее всего, опыт очень большого количества близких отношений с людьми — близких в смысле душевных. Как психотерапевт я знаю о многих людях, о сотнях людей, то, чего не знают их близкие. На этом фоне представление о людях в целом, о человечестве довольно сильно меняется. Становятся понятны фасад, маска, которую люди пытаются удерживать, и их реальное содержимое.
Самое драматическое для меня — конфликт этой маски и содержимого. Человек пытается удерживать один фасад в отношении своей работы, деятельности, специальности, своей правоты. Помните: когда возникает вопрос о правоте, будьте уверены, что где-то все очень сильно гнило. А в реальности существуют процессы, интересы, то, что действительно важно.
Сколько ценностей удерживается по разным причинам — не потому, что они нужны человеку, а потому, что как-то передаются по наследству. Потом выясняется, что это совсем не его ценность. Чтобы прорубиться к этому пониманию, например в профессии, которую одобрили родители, нужно продержаться очень-очень много лет и только потом выяснить, что вообще-то это ерунда, этим можно не заниматься. Есть много людей, которые занимаются этим с удовольствием, но зачем мне без всякого удовольствия заниматься этой историей?
Обозначая еще один пункт, относящийся к области гештальт-терапии, я хочу сказать о свободе. Обращаясь к духу гештальта, конечно, это дух свободы. Это дух, при котором можно свободно что-то представлять и проделывать в своем внутреннем мире, можно свободно что-то обсуждать. Всякое ограничение свободы мысли для меня абсолютно неприемлемо — как для человека, который пытается следовать этому духу гештальта, когда-то схваченному Грейсом Беросом и этой группой.
Но свобода не означает ущемления интересов других. Из сочетания свободы и неущемления интересов других вырастает важнейшая анархическая формула, которую не испортили ни даути в черных одеждах: анархия — это не безвластие, а максимальное уважение к личной власти каждого. Иначе говоря, в нашей модели психотерапевтических групповых отношений важна позиция равенства.
Я знаю много психотерапевтов, которые с этим не согласны, в том числе тех, с кем я работал и работаю. Но позиция равенства очень важна с моей точки зрения. Равенство — в смысле равной степени уважения к личной власти. Уважение к личной власти подразумевает, прежде всего, внимание к тому, кто находится рядом с тобой, кто находится с тобой в контакте.
Это внимание не какое-то абстрактное внимание вообще, не потому, что человек — большая ценность и так далее. Да нет, он не большая ценность, но достаточно значительная. Не самая большая, наверное, на свете. Хотя кто его знает.
Что касается индивидуалистической парадигмы гештальт-терапии, мне кажется, она у нас себя никак не исчерпала. Некоторое время назад я был в Соединенных Штатах, на конференции по поводу современной ситуации в области гештальт-подхода. Конференция была посвящена сорокалетию деятельности Пёрлса в Эсалене.
Если вы знаете биографию Фредерика Пёрлса, то последние годы, по-моему, порядка десяти лет, он жил и работал в Институте развития личности Эсален, который находится в Калифорнии, на трассе номер один между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом, где-то в 130 милях от Сан-Франциско. Пока он там жил, он как раз развивал индивидуалистический подход. В книгах Пёрлса вы найдете именно этот подход, а во многих современных книгах — то, что я услышал на этой конференции.
Там говорили о лояльности, о значении общества, о том, что общественные интересы выше личных, и так далее. По мере того как я это слышал, у меня округлялись глаза, потому что я слышал занятие, очень хорошо знакомое мне по коммунистическому прошлому, — один в один. Единственное, нельзя было произносить слово «коммунизм», а так речь шла именно об этом: самое важное — проявление лояльности, общий, общественный интерес и так далее.
В этом смысле мне кажется важным поддерживать другой полюс — полюс индивидуалистической ориентации. Ценность единична, конкретный человек — это и есть реальная ценность. Когда он растворяется в море разных идей, воспоминаний и так далее, его ценность очень сильно меняется.
Есть еще несколько терминов, которые в последнее время люди используют как кодовые слова, по которым можно распознать: гештальт-терапевт это или не гештальт-терапевт. Например, слово «контакт». Недавно в одной вполне толковой ситуации женщина спросила меня: «А как через гештальтистские термины описать психоз? У гештальтистов нет для описания психоза». Я говорю: «Психоз — это нарушение тестирования реальности». Она отвечает: «Но там же нет слова “контакт”». Я говорю: «Тестирование реальности подразумевает контакт с реальностью». — «А, ну все равно там же слово “контакт” есть, значит, это не гештальт».
Да давайте заменим слово «контакт» еще каким-нибудь словом — не важно. Важно, что за этим стоит, важен феномен. Эта привязанность к словам, конечно, совершенно несуразна.
Или, скажем, привязанность к понятию переноса. Я слышал: «Гештальтист не должен говорить про перенос». Я спрашиваю: «Кто так сказал?» — «Ну, так сказал, скажем, Боб Резник». Вообще-то, когда я давно ездил на его мероприятия, там все время были довольно подробные лекции по теории переноса. Другое дело, что он с этим не был согласен. Как минимум существовало два мнения: одно — что перенос является хорошим термином, описывающим важные феномены, другое — что можно найти какие-то гештальтистские термины для того же самого.
Речь здесь скорее о преодолении страха убийства, то есть желания убийства и страха убийства. В детском возрасте, до трех лет, собственно, еще нет запретов, которые уничтожали бы намерение убивать. В этом смысле дети — чистые и абсолютно жестокие существа. Когда ребенок лопаткой бьет другого или палкой тычет другого, он вполне искренне хотел бы убить, только, слава богу, он слабосильный и сделать этого не может.
Чтобы преодолеть желание убийства и страх убийства, нужно как-то с ними обойтись. В этом смысле конкуренция, развитая цивилизованная, здоровая конкуренция, — один из способов преодолеть этот страх.
Пожалуй, все, что я наметил рассказать, я уже рассказал, может быть, даже несколько раньше. Спасибо за внимание.
