Слушая Дмитрия Викторовича во время предыдущего доклада, я задавался вопросом: чем, собственно, гештальттерапия отличается от майндфулнес-терапии, третьей волны когнитивно-поведенческой терапии? Конечно, шкалярская или нарциссическая составляющая подсказывает: это же наше, то, что гештальт делал еще в 50-е годы, то, как он появился. Но попытки каким-то образом видоизменять психотерапевтическую практику будут продолжаться по мере накопления и интеграции теоретических знаний.
Мы, представители шкалярских направлений, стоим перед задачей воспроизводимости и транслируемости: нужно, чтобы направлением можно было воспользоваться. У каждого автора направления, создателя метода, можно заметить один и тот же повторяющийся паттерн. Как правило, это практик, имеющий возможность интегрировать различные теории, и его путь — череда последовательных разочарований. Перлз разочаровался в методе Фрейда — возникла гештальттерапия. Юнг разочаровался в методе Фрейда — возникла юнгианская терапия, уже вышедшая за пределы психоанализа. Милтон Эриксон начинал с аналитического и гипнотерапевтического фундамента, а затем его работы стали основой для разработки таких подходов, как стратегическая семейная психотерапия и нейролингвистическое программирование.
Если еще раз напомнить корни гештальттерапии, то этот метод, обычно приписываемый лично Фредерику Соломоновичу Перлзу, относится и к группе соавторов, объединившихся вокруг него в Нью-Йорке в 1952 году, и к кругу повлиявших на них идей. Разочарование в методе Фрейда во многом было обусловлено особенностями личного анализа самого Перлза. Его психотерапевт то ли страдал синдромом Аспергера, то ли был просто параноидно организован и настолько плохо организовал контакт, настолько был формален, что вызвал острое разочарование. В сочетании, как любят говорить гештальтисты, с запретом на женитьбу и четким аналитическим правилом абстиненции все это создало взрывоопасный коктейль разочарования конкретного психоаналитика Перлза в конкретном классическом психоаналитическом методе того времени.
Перлз, конечно, восхищался работами еще одного практика психотерапии — Морено, который, по легенде, бросил вызов Фрейду, сказав: «Я начинаю там, где вы останавливаетесь». Он предложил набор технических приемов, и здесь часто возникает путаница. Когда говорят о влиянии гештальттерапии на другие подходы, технический инструментарий нередко принимают за аутентично гештальтистский. Между тем многие технические инструменты гештальтподхода являются производными психодрамы Морено.
Философские основания метода — это, конечно, идея потока, о которой говорил Дмитрий Викторович; влияние популярных в послевоенное время идей психического автоматизма Григория Ивановича Гурджиева; круг идей восточной философии, прежде всего Лао-цзы и даосских концепций; а также философская феноменология Эдмунда Гуссерля. Все это транслировало идею потока, противоположных полярностей, представление о человеке как о потоке, как о развивающейся личности.
Еще одна вызревавшая к тому времени концепция — теория поля. Как уже отмечала Елена Валерьевна, тот же тренд можно видеть в психоанализе: движение от индивидуальной психологии к психологии социальных систем и взаимных влияний. В психоаналитической традиции это было представлено межличностным психоанализом Карен Хорни, а в философском и психологическом оформлении — позднее Куртом Левиным, который попытался экстраполировать физическую теорию на психические процессы и ввел концепт поля для описания происходящего. В результате интеграции этих концептов и возникла гештальттерапия.
Современная психотерапия по мере своего развития движется из больниц, от патологий, к здоровым людям, в массы. Когда Дмитрий Викторович говорил о протопсихотерапии, он напоминал: потребность в каком-то виде психологической помощи и психотерапии существовала всегда. Психотерапия как клиническая дисциплина возникла в конце XIX века, но если рассматривать период в 300–400 тысяч лет, то буддийские каноны, по сути, излагают тот же материал, что и когнитивно-поведенческая терапия третьей волны или гуманистическая психотерапия.
Даже в некоторых видах психоанализа можно найти общие элементы с этими текстами. Если взять лакановский психоанализ текста и сопоставить его с каноном осознавания, обнаруживаются определенные пересечения. То же можно увидеть, если сравнивать объектный психоанализ с такими описаниями. Это разные формы одного и того же.
Существует потребность в разнообразии. Отчасти это связано с культурным влиянием постмодернизма, о котором говорил Равиль Коисович. В обществе, которое меняется и исходит из разных традиций, невозможно иметь один и тот же язык. Отсюда возникает потребность в этом вавилонском смешении, в поиске общих конструктов и такого разнообразия, которое подходило бы и западному, и восточному человеку. Поэтому, как бы мы ни говорили о древних практиках — йоге или буддийских медитативных практиках, — они так или иначе существовали в культуре в той или иной форме.
Социальный контекст также задает потребность в краткосрочности: в олимпийском спокойствии или достижении результата за ограниченный отрезок времени. На мой взгляд и по представлениям современных гештальттерапевтов, в частности Клаудио Наранхо, это частично отражает невротическую потребность общества потребления, ориентированного на цикл потребления и быстроту достижения результата, часто в ущерб качеству — скорее, субъективному качеству жизни. Мы видим широкий диапазон: от лечения симптома в клинической психотерапии до удобных способов решения семейных вопросов, преимущественно за счет редукции, уменьшения сложности ответов.
Есть и потребность в преодолении кризиса идентичности. Очень сложно опираться на традиционалистские, устоявшиеся ценности, когда на одной лестничной клетке живут люди, приехавшие, например, из Ирана, Германии, Индии, Буркина-Фасо. Все они так или иначе являются заложниками своих традиций, и им нужно на что-то опираться, с чем-то идентифицироваться, чему-то принадлежать. Психотерапия в каком-то смысле становится модернизированным способом замещения стремления к принадлежности, аффилиативных тенденций, которые прежде размещались в религиозном опыте и религиозных практиках.
Развиваются дистантные формы помощи, и, думаю, мы это еще увидим дальше. Есть и некоторый невротический крен: прагматичность и технологичность вмешательств, стремление к эффективности, эффекту и доказательности.
Гештальт стал попыткой объединить разные направления работы, рациональный и другие полюса. Серж Гингер, один из популяризаторов гештальттерапии, любил демонстрировать пентаграмму, в которой объединяются интрапсихический, физический, духовный, рациональный и социальный полюса. Попытка интеграции была предпринята с самого начала. Можно выделить зачаточный период — 1935–1945 годы, когда аналитик Перлз высказывает концепцию так называемого ментального метаболизма. Она становится основой для разработки эмпирических конструктов, например цикла контакта или теории механизмов прерывания в гештальтподходе.
В это же время в психоанализе происходит акцент на эре контрпереноса: важно уже не только то, что представляет собой клиент как объект воздействия, но и то, как в ситуации присутствует и участвует терапевт. Развиваются групповые формы работы. Групповая психотерапия во многом развивалась за счет гештальт-групп; Ирвин Ялом указывает, что это стало одной из причин распространенности методики, поскольку удешевляло психотерапию и делало ее более доступной.
Разрабатывался технический аппарат психотерапии, в том числе в гештальте, расширялись практики за пределы клинической психотерапии. Гештальтподход распространился на семью, группу, супервизию. Кроме того, организации стали восприниматься как целостные организмы, и на основе гештальт-методологии возникло организационное консультирование.
С гештальтподходом связаны и другие методы психотерапии: телесное фокусирование Юджина Джендлина, опиравшееся на ранние идеи гештальта; эмоциональное фокусирование Лесли Гринберга, используемое в работе с депрессией и неврозами; аналитико-катартическая терапия Артура Александровича Александрова — модель с применением катартических техник, также созданная по мотивам гештальттерапии. В руководствах, отражающих интеграцию принципов и методов гештальттерапии в практику, это тоже заметно. В частности, Райан Макмаллин, описывая работу с жесткими установками, ссылается на техники, взятые из гештальтподхода. Экзистенциальная гипнотерапия Цитринбаума также использует гипнотерапию, но привлекает гештальтистскую идею полярности как технический элемент.
В России гештальтподход стал продвигаться на фоне общего интереса к гештальту и западным психотерапиям, психотерапии первой волны. В Москве и Санкт-Петербурге были созданы два центра, начавшие популяризацию метода. Появились институты, переводные учебники, отечественная периодика, в частности журнал «Гештальт-2002», отражавший развитие школ. Это действительно были школы, создававшиеся застрельщиками, новаторами, инициативными людьми.
Первые щели в железном занавесе появились в 70–80-е годы. Это Институт Бехтерева и коллектив, сплоченный вокруг Бориса Дмитриевича Карвасарского. В частности, Эдмунд Георгиевич Эйдемиллер, известный по семейной терапии, также начал проводить гештальт-группы и использовать гештальт-техники. Большое внимание популяризации уделяли Александр Петрович Федоров и Артур Александрович Александров. Затем состоялось несколько семинаров, которые привезли специалисты из Германии и Франции, а в Москве и Санкт-Петербурге психологами были созданы центры, ставшие основой гештальт-институтов. Появилась гештальт-периодика, началась постепенная институционализация гештальттерапии в России.
Важно отметить, куда движется современный гештальт. Ранний гештальт, представленный в 50-е годы и отраженный в работах Перлза, строился на высокой активности терапевта. Современный гештальт стремится больше опираться на энергию клиента, включать ее: терапевт стал менее активным. Если в ранней гештальттерапии чаще применялся эксперимент, активное побуждение к проживанию опыта, то сейчас больше уважается уже имеющийся опыт клиента. Стало больше диалога, больше следования за клиентом, значительно меньше провокаций, чем раньше: провокационные методы после этапа «бум-бум-бум-терапии» уже не в фаворе.
Изначальная идея гештальтподхода, сформулированная Клаудио Наранхо, — теоретический эмпиризм: использовать в опыте то, что приносит пользу клиенту, исходя из его запроса. Теории при этом не становятся основой работы, их выносят за скобки, следуя принципам гуссерлевской феноменологической редукции и рассматривая феномен как таковой. Современные гештальтисты более толерантно относятся к различным концепциям и используют близкие им психодинамические теории, в частности теорию объектных отношений, концепции клинической психиатрии, когнитивной и социальной психологии. Они учитываются как фон для принятия решений. Обсуждается и теория защит, которую упоминала Елена Валерьевна: это богатый инструментарий, на который можно опираться, потому что не все можно объяснить исключительно в терминах гештальтистских сопротивлений или механизмов прерывания.
Изменились и терапевтические отношения. Если ранний гештальттерапевт — харизматический гуру-экспериментатор, то современная модель более конвенциональна и строится на сотрудничестве: используются традиционный контракт, оговоренные отношения. Всего этого в гештальттерапии стало больше.
Основной акцент раннего гештальта, во многом восходящий к Райху, строился на приоритете телесных техник, работы с телом и прежде всего с энергией возбуждения. Современный гештальт делает опору прежде всего на интеракции, коммуникации и отношения. Если ранняя групповая работа была работой по методу «сломанного колеса» или «пустого горячего стула» с четкой системой правил и директивным ведущим, то сейчас это преимущественно интерактивная группа, которая, подобно динамической группе, сама вырабатывает правила и нормы на основе собственного опыта. Интеракции между участниками жестко не регламентируются.
Ранняя институционализация гештальттерапии строилась на анархическом принципе — без вождей. Как говорит Клаудио Наранхо, любая современная психотерапевтическая система начинается как великое врачебное искусство и колдовство, а завершается развитой системой бюрократии. В гештальте этот тренд тоже заметен в создании институтов, хотя эти тенденции могут несколько противоречить друг другу.
Гештальттерапия распространилась в клинической практике, хотя прежде всего осталась подходом для лечения невротических расстройств как таковых. Можно говорить о ее месте в этапной психотерапии зависимостей и психосоматических расстройств. Благодаря использованию метафоры и челночного движения между разными модальностями опыта гештальтподход хорошо применяется в терапии психосоматических расстройств. Появилась соответствующая литература, посвященная нозоцентрированному гештальту, ориентированному на различные модели патологии.
Внутри гештальта образно говорят о трех школах: головном, нутряном и сердечном гештальте. Они представлены преимущественно Нью-Йоркской школой гештальттерапии, Кливлендским гештальт-институтом и Лос-Анджелесской школой. Они различаются нюансами гештальттерапии. Сейчас нет времени на них останавливаться, но, возможно, я отвечу на вопросы.
Если отвечать на основной вопрос нашей дискуссии, то дальше предстоит распространение гештальтподхода в социальной практике, объединение профессионального сообщества практиков гештальттерапии.
