Для меня большая честь в рамках Недели психологии, крупного, значимого, профессионального форума, открывать докладом гештальт-секцию. Мы привыкли к тому, что гештальтийские практические и теоретические соображения находят своих поклонников в самых разных аудиториях — там, где люди работают с людьми. Люди выбирают наши практики, интересуются методологией, тем, почему мы действуем так или иначе. И это, соответственно, большая ответственность для нас.
Я рад видеть такое многообразие коллег с большим опытом, очень своеобычными видениями. Мы представляем одну крупную школу, но разные направления, и у каждого есть своя жемчужина. Предвкушаю интересное обсуждение и доклады.
Мой доклад в этом году завершает годовой цикл. Обычно где-нибудь в комфортной обстановке, сидя за столом и общаясь с коллегами, я обнаруживаю, что важного мне хотелось бы рассказать людям из моей практики. Леонид Леонидович, Елена Юрьевна много пишут, и это прекрасно. А я не нахожу времени писать — это моя ответственность. Я занимаю жизнь другими делами, но тем не менее у меня скапливается некоторый опыт. Надеюсь, когда-нибудь доведется оформить его в записанные тексты, а пока я сообщаю этот опыт на всевозможных конференциях и форумах, куда приходится ходить.
На прошлом интенсиве Восточноевропейского гештальт-института я задумался о том, какие принципы лежат в основе моей работы. Может быть, даже не столько гештальтистской работы, сколько моей работы вообще: когда я сижу в кабинете и меня никто не видит, что же на самом деле я делаю? Год я ходил и рассказывал об этом, а еще — о психосоматических тактиках, которые помогают мне и моим клиентам и которые мне нравятся. Это были две темы года, и сегодняшний доклад — заключительный.
Больше про твердость, ясность и открытость я говорить не стану: я уже наговорился, повторяюсь, а повторяться мне не нравится. Тем, кто это уже слышал, второй раз слушать, думаю, занудно; всегда можно найти материалы в интернете. Сегодня я немного модифицировал доклад и буду предлагать некоторые идеи, которые, возможно, покажутся вам свежими в нашей области, в области помогающих профессий.
Я вижу, что диагностическое направление крепнет и развивается. Слово «диагностическое» я немного ставлю в кавычки, потому что диагностика бывает очень разной. Есть психологическая диагностика — вы все знакомы с тестами. Я тестам посвятил восемь лучших лет жизни. Знаете, бывает: «Я тебе отдала восемь лучших лет моей жизни». Никогда не верьте: никто ничего не отдавал, потому что это было прожитое время, его даже не взять и не поднять. Я свои восемь лет с удовольствием прожил внутри самой матерой психодиагностики: конспектировал все, что имело буквы, много читал и писал. Мне казалось, что я знаю о психодиагностике все, в частности о типологии. Казалось: как здорово, сейчас я пойму все механизмы.
И сейчас я вижу много людей, которые любят понять все механизмы. Я вас встречаю, уважаю, ценю. Хочу, чтобы вы знали: я такой же, поэтому имею право вопрошать себя и вас о том, о чем мы поговорим чуть позже.
Есть, конечно, и клиническая диагностика. Здесь лица становятся еще более серьезными и вытянутыми, потому что клиническая диагностика — это серьезно. Это не профориентационные штучки, где можно пошутить: «Знаете, я пошутила, никакой вы не судомеханик, на самом деле вы космонавт». Это не так сильно ранит. Но представьте страшную картину: какой-нибудь клиницист, психиатр — вот я психиатр, кандидат наук — говорит в кабинете: «Знаете, я пошутил: это у вас не шизофрения, а просто сахарный диабет». Так шутить совершенно страшно.
Поэтому, когда люди говорят о клинической диагностике, все принимают серьезное выражение: мы же гуманитарии, мы заботимся о людях. Эта диагностика тоже сильно крепнет. Тонкая детализация диагнозов сейчас переживает вторую весну, и вы увидите ее признаки. Не отстают и психологи, занимающиеся так называемой клинической психологической работой. Существует масса интересных школ, которые разрабатывают и описывают механизмы. Механизмы эти очень увлекательны: они построены частично на наблюдениях, а между наблюдениями фантазии заполняют пустоту. Тогда наблюдения и фантазии перемешиваются и, как говорит один наш уважаемый коллега, получается удивительная лента Мёбиуса: вот здесь фантазии, здесь факты, здесь факты, здесь фантазии. Ее можно развернуть в любую сторону. Математики знают: если идешь влево по ленте Мёбиуса, то обязательно придешь направо, и наоборот.
Я приглашаю вас задуматься, как вся эта разнообразная, многоликая, детализированная диагностика помогает клиенту. Она привлекательна надеждой на объяснение, надеждой на то, что, если мастер — психодиагност, психиатр или психолог — понимает что-то про вас или хотя бы последовательно говорит вам непонятные слова, вам почему-то должно стать легче. Это очень удивительная история.
Я предлагаю спросить: если вы считаете, что диагностика помогает, то каким именно образом она помогает? Это вопрос, который, кажется, даже не имеет права на существование, но я осмелился его себе задать и предлагаю вам об этом подумать.
Обычно доклад возникает так: я начинаю задумываться о том, что мне понятно, а что непонятно, где начинается зона неясного. В этой зоне — в надежде, что она окажется зоной ближайшего развития, — я пытаюсь нащупать контуры чего-то нового, возможно интересного, чтобы вы могли сравнить свой опыт, практику и размышления с тем, что я сейчас докладываю.
Вопрос для меня следующий: что же я делаю такого, что в моем опыте ведет к успеху в работе? Это, опять же, вопрос от подмастерья, кажущийся слишком простым. Некоторые мои академические знакомые психологи оскорбляются, как будто желая продемонстрировать, что нельзя задавать себе такие глупые вопросы. Любому нормальному выпускнику факультета психологии вроде бы должно быть понятно, что он делает и что ведет к успеху в работе. Но если всерьез спросить себя об этом, может оказаться, что ответ не столь очевиден. Для меня он не был очевиден до прошлого года, хотя двадцать пять лет я только и делаю, что работаю с людьми. Можно говорить о каких-то успехах: люди периодически приходят и возвращаются.
И этим вопросы не заканчиваются. Третий вопрос еще более обескураживающий, и, я полагаю, он открывает для меня следующий год дискуссий. Я уже замыслил поговорить с нашими друзьями, когнитивно-поведенческими психотерапевтами. Мы начали с ними дискуссию по поводу mindfulness и awareness. Следующий вопрос нужен мне, в частности, чтобы дифференцировать и уточнить отношение к разным подходам: что считать успехом в работе?
Вопрос кажется нелепым: ну как это — что считать успехом? Фарисейство и книжничество. Конечно, на улице тоже считайте. Я просто хочу понять, насколько близки вам темы практики или вы пришли за чем-то другим, чтобы радоваться больше или меньше.
Моя методология — Леонид Леонидович тоже будет говорить, что это его методология, — это осознанность. Мы с Дмитрием Викторовичем Ковпаком в соседней комнате, где он ведет, видимо, еще более блестящую секцию, говорили о mindfulness и awareness. Осознанность предполагает, что, если в системе есть ясность, есть осознанность как таковая, система получает шанс удовлетворять свои потребности лучшим образом. Подчеркиваю: получает шанс, потому что дальше необходимо действовать.
Редуцированное гештальт-понимание, будто осознанность — уже все и дальше ничего делать не нужно или нельзя, — это ублюдочное представление, совершенно не соответствующее действительности. Дальше приходится работать. Это хорошие трудные новости.
Гештальт-подход в моем лице — это развивающие практики, гуманистический феноменологизм. Что я имею в виду? Все мои интервенции и вся моя активность направлены на то, чтобы поддерживать развитие в системе клиента. Системой клиента я называю те значимые связи, которые можно наблюдать у человека или у совокупности лиц, с которыми мне довелось встретиться по профессиональному поводу. Это очень важно. Если я берусь развивать, это определяет эстетику моих действий.
Говоря о гуманистическом феноменологизме, я говорю о том, что люблю наблюдать очевидное. Феномен — это то, что есть, без интерпретации. Если вы когда-нибудь появитесь в кругах людей, учащихся в Восточноевропейском гештальт-институте, вы узнаете, как сильно и чем различаются интерпретации и факты в феноменологическом смысле. Речь идет о признании очевидного в ситуации.
В гештальт-подходе мы относимся к происходящим событиям как к событиям в поле «организм-среда». «Организм-среда» пишется либо через дефис, либо через слэш. Это подвижное поле, границы которого меняются. Обычно я объясняю студентам эту гибкость границ на примере ногтей. У всех есть ногти — я сейчас не спрашиваю, чтобы не испугаться. Надеюсь, вы периодически их стрижете. И я спрашиваю о вашем отношении к ногтям до и после того, как вы их отстригли. До этого люди обычно считают, что ногти — это «я». После многие девушки меняют свое отношение: начинают отторгать эти уже ненужные элементы. Мужчины обычно о таких вопросах не задумываются. Но вы понимаете, о чем я.
Так же происходит со многими другими частями того, что условно можно назвать «я». В детстве я слушал Pink Floyd, теперь слушаю группировку «Ленинград». Это не обо мне, однако таких людей я знаю. И это история даже жестче, чем с ногтями, потому что идентификация с музыкальным направлением и другими проявлениями культуры очень важна. Вы знаете, что между группами поклонников разных музыкальных направлений могут быть целые битвы. Люби Beatles, они добрее — известная история.
Если в системе «организм-среда», в поле есть осознанность очевидного, возникает возможность для экспериментирования. Экспериментирование и поддержание экспериментальной среды — часть нашей задачи, которой мы посвящаем внимание. Думаю, каждый из сегодняшних докладчиков мог бы спокойно дать трехчасовую лекцию о том, как использует эксперименты в работе, и это было бы очень интересно.
Если в организме, в поле, в ситуации клиента есть некоторые потребности, наша работа — поддержать попытки в зоне ближайшего развития, попробовать новые способы урегулирования существующих в поле дисбалансов или градиентов. То есть попытать новые возможности решения истории. Так возникают модификации в системе.
Очень часто существует такое явление, как идентифицированный пациент. Вы, наверное, знаете об этом. Приходят родители, приводят ребенка и говорят: «У ребенка гастрит, нам сказали обратиться к психотерапевту». Или еще более бытовая ситуация: родители приводят ребенка и говорят: «Ребенок ворует, займитесь ребенком, вы же можете ему помочь». На самом деле это хорошо иллюстрирует поле «организм-среда»: изменения должны произойти в системе.
Родитель, который хочет выдернуть себя из этого поля и делегировать другого человека ради изменений этого отдельного человека, внутренне амбивалентен. Та часть системы, которая делегирует идентифицированного пациента, не хочет меняться. Но в то же время хочет, потому что направляет часть себя туда, где могут и должны произойти изменения. Этот танец изменений и неизменений и есть та ювелирная, тонкая работа, которой мы занимаемся.
У меня есть любимая цитата из меня самого, которую я всегда рассказываю пациентам и клиентам. Иногда приходят пациенты, знающие, что я кандидат медицинских наук; им уже прописали много препаратов, они приносят горсть разноцветных таблеток и спрашивают, принимать ли их дальше или нужно принимать другую горсть таблеток. Бывает такое начало. Мантра следующая: симптом уходит как побочный эффект терапии.
Для меня это очень важная вера, если угодно, подтверждающаяся моей практикой. Звучит это вообще не бодряще. Человек пришел с паническим расстройством, в тяжелейшем состоянии. У меня последние, наверное, семь лет до тридцати процентов клиентов — люди со всевозможными соматоформными дисфункциями, расстройствами и паническими атаками. Они приходят, знают: «У меня панические атаки, я уже пробовал все, не назначайте мне Паксил, я его съел очень много». Люди знают и ищут помощи, их тело реагирует определенным образом.
Когда я начинаю работать, всегда говорю: «Знаете, ваши панические состояния меня вообще не интересуют». Некоторым особенно упорным людям я даже грублю. Здесь твердость, ясность и открытость мне очень пригождаются. Я говорю: «Все, прекратите мне рассказывать о том, как у вас там что происходит. Мне вообще скучно это слышать, потому что вся история не об этом». Нам нужно вместе найти направление, где, если угодно, случился застой энергии.
Слово «энергия» я использую очень осторожно, чтобы не попасть в одну плоскость с людьми, которые вкладывают в него совершенно другие, часто мистические смыслы. Симптом сам проходит, когда система урегулирует способы удовлетворения потребностей на разных уровнях лучшим образом, чем это было до того. Здесь я на одной платформе с ПГПЭП и другими системными терапевтами, с Минухиным в частности, в этом специфическом моменте.
Сопротивление изменениям в системе существует всегда. Люди говорят: «Пускай вот этот локальный элемент нашей жизни изменится, а вся остальная жизнь останется прежней». Так не бывает. Это трудные новости. Чтобы система могла выйти на другой уровень или к другой форме саморегуляции, изменения должны захватывать всю систему. Они тотальны, но не обязаны быть драматическими.
Те, кто пробовал менять себя или свои отношения, знают: изменить пять процентов чего-то, к чему вы привыкли, во-первых, страшно трудно, а во-вторых, это имеет гигантские последствия, хотя выглядит идиотически мало. Кажется: да что там случилось? Я перестал пить кофе — где эти панические расстройства? Их нет. Ну глупость, не может же это быть от кофе. Я говорю: ну попробуйте.
Скажем, если вы несчастливы и недовольны своей жизнью, то вас съедят, и, будучи съеденными, вы уже не сможете никому помочь. То же самое касается твердости в контрактинге. Если вы не умеете постоять за себя в контрактинге, у вас не будет средств, чтобы прокормить себя и свою семью, оплатить путешествия и обучение. И тогда вы будете унылым, побитым молью терапевтом, к которому можно прийти только хоронить домашних животных, чтобы вместе скучать. С более серьезными вопросами идти к вам будет неинтересно: глядя на вас, может стать еще скучнее жить.
Твердость нужна и в бизнес-сообществах, если вы там работаете. Это понятно: люди, привыкшие жить жестко, по крайней мере сначала не могут соприкоснуться со своим чувственным миром. А это бывает очень важно — до тех пор, пока они не встретили нечто похожее, понимаемое как существо, близкое им по природе. Метафора здесь такая: если ты хочешь запрыгнуть на быстро идущий поезд, хотя бы некоторое время тебе нужно бежать со скоростью, сопоставимой со скоростью этого поезда. Прочитайте замечательную детскую книгу «Ташкент — город хлебный»: там этот опыт описан.
Ясность. Мы вообще в гештальте работаем с конфлюенцией. Конфлюенция — это, на бытовом языке, слияние, муть и отсутствие ясности. Как и в случае с осознанностью, как только возникает ясность, появляется шанс. Пока ясности нет, есть муть, которая, как говорят клиенты, отнимает все силы. «Я уже не понимаю, с чего начать. Я сижу перед открытым компьютером, где пятьсот неотвеченных писем. Понимаю, что могу делать только рутинные вещи, а приоритизировать свои действия уже не могу».
Что происходит? «Я пока не написал письмо моей прошлой жене, а думаю сейчас только об этом». Это живой клиент, живая история. Человек эффективный, топ-менеджер, думает о том, как ему работать, но сейчас у него нет такой возможности и нет ясности. Нужно фокусироваться на том, что важно для человека.
Ясность трудна: в ней проявляются контуры проблем. Поэтому люди в каком-то смысле отчасти и удерживают неясность. Если наводится резкость, происходит фокусировка, становится понятно, что придется что-то делать. Многие так и прозябают в анабиозе, добавляя неясности, принимая всевозможные психоактивные вещества и другими способами уходя от ясности.
Но если человек уже пришел к вам, тогда, как я полагаю для себя, я начинаю иметь право привносить некоторое количество ясности в эту систему, понимая, что дальше может запускаться органическая саморегуляция. Затем мы сможем поговорить о необходимых действиях и спланировать эксперимент в зоне ближайшего развития. Вот примерно такие шаги работы.
Открытость. Очень коротко: задача гештальт-практика — полностью присутствовать и избирательно делиться с системой клиента собственной осознанностью. Я присутствую полностью, у меня обычно бывает достаточно много откликов на систему клиента, но я должен выбирать из своих реакций то, что, по моему пониманию, оптимально будет способствовать перевариваемой возможности этой системы продвигаться вперед. Вперед по циклу опыта, по циклу контакта. Если вы знакомы с гештальт-литературой, то сразу попадаете в область, о которой Пол Гудман и его коллеги написали очень много.
Открытость важна еще и в смысле педагогики эмоциональной зрелости, эмоциональной возможности проявляться, а также того, что Малкольм Парлетт называет эмбодингом, то есть телесниванием. Это очень важно. Сейчас об этом говорят многие, но люди живут в неврозе, в невротической среде. Возможно, сегодня вы еще услышите об этом от наших коллег, потому что это наша реальность.
Очень большая часть нашей урбанистической культуры подталкивает людей не чувствовать, обесчувствоваться, рационализироваться, отстегнуть часть реальности. Предполагается, что так происходит верная фокусировка и обрезается ненужное, но на самом деле в этом «ненужном» — вся жизненность. Поэтому часть нашей открытости — это педагогика в чувственной сфере.
Довольно странно, когда работаешь с мужчинами-директорами: они совершенно не привыкли к тому, что с другими людьми можно говорить о чувствах, можно проявлять чувства. И очень часто педагогика в этом направлении, малые изменения приводят к большим результатам.
Наконец, об открытости: никто не скажет клиенту правду, и порой сказать эту трудную правду — моя работа. Такие примеры, я думаю, вы тоже можете обнаружить у себя. Коллеги, на этом я хотел бы завершить свое сообщение.
Коллеги, давайте поблагодарим Константина Ильича.
Спасибо, Андрей Сергеевич. Спасибо.
