Интернет и свободная продажа практически любых лекарственных средств в аптеках очень часто подталкивают людей к самолечению, опирающемуся на случайную информацию. Это тяжелая тенденция. Иногда люди сами назначают себе препараты, о которых я говорил, в том числе антидепрессанты, но почти всегда без информации о том, как долго их следует принимать. Они пьют какие-то витамины, БАДы, что-то еще, принимают неделю, ничего не замечают и бросают.
Для этих людей очень характерны проблемы стыда, вины и недостатка права быть. Они стыдятся каких-то своих проявлений и желаний, хронически чувствуют себя виноватыми перед родителями. Эта же реакция затем проявляется и в отношениях с другими людьми. Почти всегда возникают вопросы, связанные с сексуальностью, разного характера; об этом мы поговорим на клинических примерах.
Существенная часть этих людей склонна к риску. Среди них удивительно много стритрейсеров, гонщиков: в зависимости от материального благополучия они гоняют либо на дорогих машинах, либо на любых. Это те люди, которые могут однажды вечером обнаружить себя на кольцевой автодороге: летят со скоростью 160 километров в час и понимают, что, наверное, это немного опасно, потому что темно, ничего не освещено и так далее.
Если что-то назначать, то я, конечно, стараюсь назначать препараты из группы антидепрессантов. Меня поражает, почему эта информация не доходит до огромного количества уважаемых коллег. Почему-то продолжают назначать транквилизаторы. Я не понимаю этого; на мой взгляд, такая практика заслуживает самого строгого отношения. Впрочем, практика наказывает сама: эти люди уходят, потому что им не помогает, а потом приходят к нам.
Транквилизаторы, несмотря на ограничения, по-прежнему можно купить в некоторых аптеках без рецепта. Я не буду называть эти адреса на камеру: иногда я и сам направляю туда людей, которым негде выписать рецепт, и аптеки их выручают. Но в целом это, конечно, плохо.
Теперь клинический случай. Назовем человека Богданом — это вымышленное имя. Когда люди узнают себя в моих лекциях и говорят: «Ты про меня говоришь», я отвечаю: «Помилуйте, это другой гражданин, это не вы». Подобные истории повторяются, но информации о них в литературе и передачах пока немного, она еще не накопилась.
Этого человека я забрал из клиники: он лежал под капельницей в реанимационном отделении, очень тяжело страдал, вокруг него бегали врачи. Даже они поверили, что он чем-то серьезно болен. Это был профессиональный спортсмен, очень крепкий физически человек. Врачи не понимали, что происходит, подозревали какие-то эндокринные расстройства: на первый взгляд системы и органы работали хорошо, но состояние было настолько тяжелым, что не верить ему было невозможно.
Мы долго работали с генерализованным тревожным расстройством и паническими атаками, которые сосуществовали. В этой работе участвовал Леонид Юрьевич. Медикаментозное лечение было интенсивным; препаратом выбора при паническом расстройстве для меня часто является Велаксин, который в большинстве случаев дает хорошие результаты. Производитель Велаксина не оказывает на меня никакого влияния, поэтому прошу считать это исключительно клиническим наблюдением. Мне этот препарат нравится, он удобен, и я почти не помню случая, когда при паническом расстройстве не было бы хорошего результата.
Однако в данном случае тревога была очень сильной, приходилось продумывать дополнительные схемы. Но я хочу обратить внимание на психотерапевтическое ядро проблемы. Пациенту было около тридцати пяти лет. В период, когда разворачивались тяжелые события, его семья менялась: он уходил из прежней семьи и начинал жить с новой женой. Мама этот переход не одобряла, и для него это было крайне тяжело.
За полтора-два года психотерапии, встречаясь сначала примерно раз в неделю, затем раз в две-три недели, он проделал работу по принятию чувства вины и стыда перед семьей, из которой ушел. Он очень любил детей от первого брака. Первая жена, в чем-то похожая на его маму, умела стыдить его за совершенный, как она это воспринимала, акт предательства. Тяжесть переживания была огромной.
Еще одна общая характеристика таких людей: они часто пользуются так называемым ты-говорением. Когда они говорят о себе, то не могут описать свои состояния. Как только речь заходит о том, что они чувствуют в трудной ситуации, они переходят на язык «ты». На протяжении сессии приходится много раз возвращать их к этому: «Ты опять говоришь “ты”». Люди искренне удивляются, потому что не замечают такого перехода. Одним из клинических маркеров улучшения становится то, что они начинают лучше говорить «я».
Это связано с феноменом диссоциации, с отторжением болезненного опыта от собственной жизни. Тогда, по известным психодинамическим и соматопсихическим механизмам, начинает сигнализировать телесный уровень. Есть специальные теории о том, каким именно образом у человека срабатывают защиты, но сейчас не время в это углубляться.
Второй Богдан был очень карьерно ориентирован. Он вырос в небогатой семье, его воспитывала одна мама. Она говорила ему: «Ты будешь хорошим мужчиной, если будешь нормально зарабатывать». Он и занимается решением этой задачи. Он начал хорошо зарабатывать в Петербурге, но не знал пределов того, что значит «хорошо зарабатывать». Рядом всегда находились люди, которые зарабатывали больше, и это было для него живой болью.
Он быстро понял, что на карте есть не только Петербург, и переместился в Москву. Но там рядом оказались такие же люди, которые любят много зарабатывать и ради этого топчут все, что движется рядом. Это совершенно не помогало ему чувствовать себя лучше. Ему около тридцати пяти лет, он спортсмен, занимается боксом — потому что не уверен в себе. На самом деле он ходит и боится. Он уже достиг хороших результатов, но от страха это ему совсем не помогло.
Внутренне он ощущает себя маленьким, щуплым, физически неодаренным человеком, который действительно может сильно пострадать даже в простой ситуации. Он боится, например, конфликтов на дороге, потому что такие оскорбления и столкновения случаются. Его личная жизнь тоже не складывается. Есть постоянная подруга, но она его пугает: говорит, что, если он не будет делать то или это, она скажет папе, а папа у нее милиционер. И он реально боится.
Сейчас он рассматривает переезд в более безопасную страну и уже находится в такой стране, но сама идея ему не нравится: кажется, что это попытка спрятаться от жизни. Ему нравится общаться с людьми, когда они теплые, добрые, неопасные. Но здесь возникает реальная дилемма. Хочешь теплых, открытых отношений, возможности поговорить с людьми в трамвае — приезжаешь в такую страну и обнаруживаешь, что она не очень безопасна, а законодательная система работает слабо. Приезжаешь в страну, где законодательная система работает нормально, — и оказывается, что там люди не хотят тебя ни видеть, ни слышать. Если, например, шутить или разговаривать по телефону в поезде, тебя могут оштрафовать или вызвать полицию, потому что нельзя нарушать тишину окружающих.
Для человека, родившегося в теплом южном городе, жизнь в стране, где нельзя разговаривать по телефону, приставать к людям на улице и тем более трогать их руками, — большой стресс. Но там за это действительно накажут. Дилемма очень напряженная и сложная: непонятно, где остановиться. Он качается между двумя состояниями: выпрыгивает в мир, получает опасности или даже небольшую реальную угрозу, которую переживает очень остро, а затем съеживается и уходит в маленькое, безопасное пространство.
Следующий человек — десантник, которого мама направила в военное училище. Мама решила, что мужчина должен быть десантником, и отправила его туда. Он почти закончил или уже закончил училище, я точно не помню. Но в душе он никогда не знал, что он десантник. Он очень страдал. Что-то в этой истории ему нравилось, но в целом — нет.
Когда мы встретились, он вообще не мог толком ничего о себе рассказать. Содержание его переживаний — стыд и вина. На одной из последних сессий он сказал: «Как бы я хотел не хотеть того, чего на самом деле хочу». А хочет он вести разгульную жизнь, пить водку, иметь много разных красивых и добрых женщин. И чтобы все это всем нравилось одновременно. Свои желания он оценивает то как очень хорошие, то как совершенно нехорошие — в зависимости от степени депрессии.
Еще один человек был направлен мамой работать в фирму отца, связанную с банковскими операциями. Это были чистые деньги, профессиональные качества от него особенно не требовались: рядом был выстроен отдел людей, которые эффективно делали всю работу. Он мог просто сидеть и смотреть на экран, не вникая в суть дела. Но эта история его никогда не привлекала. Он любит мощные автомобили, любит скорость, любит ездить на машине.
Ему было очень плохо. Он мало учился, почти не читал книг, но он добрый человек. Его воспитывали бабушка с дедушкой, маму и папу он очень любит. А мама и папа очень любят работать — много и горячо. Он был уверен, что умирает, и всякий раз во время панической атаки снова был уверен, что умирает.
Теперь, спустя примерно год терапии, он уже не работает в банке. Он учится быть автогонщиком и живет полной жизнью. Панических расстройств почти нет: остаются только какие-то напоминающие состояния, но ни разу не было полного развернутого приступа. Он уже ушел от Паксила, который начал принимать в начале лечения, и существует без медикаментозной поддержки.
Примерно половина названных мной людей принимала Паксил год или полтора, и на этом фоне им было лучше. Я сочетаю медикаментозную терапию и психотерапию, считаю это возможным. Знаю, что коллеги из других профессиональных культур иногда не считают такое сочетание возможным, но мне оно представляется эффективным.
В каждом из этих случаев, особенно в тех, которые вызывали у меня больше сомнений, я думал об эндогенной природе расстройства. Не всегда сразу удавалось понять активную связь состояния с жизненными обстоятельствами. И все же в каждом случае я рассматривал депрессию как знак неудовлетворенности. Этот знак становился тем последним, что дергало человека и приглашало пересмотреть сложившуюся систему жизни.
Поэтому я приглашал клиентов и пациентов видеть в симптоме нечто позитивное: то, что заставляет двигаться, возможно, пересматривать рисунок собственной жизни. Это очень трудно, особенно если принять во внимание, что за каждым случаем стоят любимые родители, которые хотят, чтобы дети реализовывали их проект. Родительский проект обычно очень успешен для современной культуры мегаполиса, социально понятен; если бы дети хотели так жить, все было бы замечательно. Но в этих случаях все устроено наоборот: дети хотят чего-то другого.
У меня есть собственник строительной фирмы, который в душе художник и музыкант. Ему не дали стать музыкантом, и сейчас он тихо борется за право отвоевать какую-то часть творчества, возможно, в обмен на какую-то часть своего бизнеса. Есть другой человек, собственник унаследованной организации, который на самом деле фотохудожник и сейчас мигрирует в фотохудожничество.
Эта практика началась для меня лет пятнадцать назад, а в Москве ее назвали антигламурным дауншифтингом. Не гламурным, а таким: ты лезешь на елку, уже исколол все тело, снизу открывается некрасивая картина, и ты чувствуешь, что она некрасивая. Тогда ты потихоньку начинаешь слезать с елки, отходишь в другие кусты, где, возможно, есть очаг, станочек или верстачок, и там появляется немного гармонии в душе.
Это не практика слабоумного отрубания астральных хвостов, а поддерживающая работа. Я, конечно, не знаю, как этим людям правильно жить. Но я все время стою на страже ценности тех сигналов, которые тело дает человеку. Эти сигналы часто неприятны, но в моей концепции они могут быть важным приглашением к изменению жизни.
