Возможно, кому-то важно откликнуться, что-то сказать, задать вопросы по тому, что вы услышали. Может быть, есть возражения, другие мнения — приветствуется любой жанр, в зависимости от вашего желания.
Мне в перерыве сказали страшную вещь: теперь не надо спрашивать разрешения вообще ни на что. И сразу возникает вопрос: а как мне жить дальше? Ведь в зависимости хорошо, спокойно и безопасно. Да, правда, зависимость удовлетворяет какие-то очень базовые потребности. Но если будет зависимость, то как дальше развиваться? Если я зависим, я оказываюсь в позиции вечного ученика: прихожу, всё записываю, а дальше это становится для меня инструкцией на всю жизнь. Но тогда как быть с собственными мелодиями, которые есть у каждого? Иначе сообщество превращается в сообщество любителей караоке, где все поют не своим голосом: Пугачёва что-то спела, а я под неё пою. Некоторое время это любопытно и привлекательно, можно развлечься. А дальше что?
Если говорить о терапии и базовых нарушениях, то формирование зависимости, вероятно, является необходимым этапом работы с клиентом. Потом, конечно, важна автономия, возможность отделиться. Период зависимости, я думаю, неизбежен. Но зависимость бывает вполне здоровой, если она не насыщается сильными эффектами и если на определённом этапе её можно регулировать. Однако затем неизбежно должна возникнуть сепарация. Иначе мы не поддерживаем баланс между зависимостью и отделением.
Есть тяжёлые клиенты, например пограничные, которые никак не удерживают опыт. Каждая сессия с ними — как в первый раз. Практикующие терапевты наверняка знают: человек уходит в дневном восторге, говорит, как много вы сегодня сделали, а через неделю приходит так, будто ничего не происходило. При этом с памятью всё в порядке, но сам опыт не удерживается. Таких клиентов в практике немного, это единицы. Для них удержание состояния психотерапевтической зависимости, я думаю, очень важно, потому что другого способа просто нет.
Я сравниваю это с сахарным диабетом: человек сидит на инсулине, и никто не говорит ему, что это плохо и нужно срочно отменить инсулин. Точно так же тяжёлым пограничным клиентам или клиентам с хронической суицидальностью психотерапия действительно показана постоянно. Возможно, они переживут и меня, а потом будут ходить к кому-то ещё. Не потому, что здесь есть какая-то особая привязанность к конкретному терапевту, а потому, что человек нуждается в постоянной психотерапии в силу пограничной организации личности.
Когда пограничные клиенты прерывают терапию, например на два месяца, у них сразу появляются признаки дезадаптации: что-то происходит в семье, на работе или внутри; возникают страхи, депрессии. Потом они приходят на пару встреч — и состояние опять нормализуется. Есть клиенты, нуждающиеся в такой зависимости, но это единицы: в основном люди с пограничной организацией. Если кто-то работает с психотическими клиентами, там тоже практически необходима постоянная работа: пока наступает психоз, потом он проходит, психиатры подлечивают человека, затем снова продолжается психотерапия, и дальше можно как-то социально адаптироваться. Но это тоже единичные случаи.
Большинство людей, которые приходят в терапию, возможно, действительно обделены любовью, им не хватило привязанности. Но ещё сильнее они нуждаются в том, чего больше всего боятся, — в сепарации и отделении. Здесь, конечно, могут быть переживания покинутости. Однако если организовывать сепарацию и завершение отношений грамотно, мы создаём своего рода психотерапевтические условия, санаторный вариант. Ранняя покинутость могла быть болезненной, а здесь человек может постепенно отделяться, зная, что после этой покинутости остаётся телефон, возможность контакта. Нагрузка наращивается постепенно: человек периодически уходит от психотерапевта, отделяется, но не оказывается в полном одиночестве.
Я, например, очень рад, когда клиент говорит: «Спасибо, ты мне уже больше не нужен». Некоторые психотерапевты или тренеры воспринимают это как признак собственной покинутости, брошенности, оставленности. Но тогда это не проблема клиента, а проблема контрпереноса, связанная с какими-то непроработанными внутренними переживаниями, возможно с изоляцией. Потому что когда у меня есть социальная сеть, сообщество, я не чувствую этой изоляции.
Вопрос о том, остаются ли учитель и ученик в этих отношениях навсегда, решает сам ученик или клиент. Если он говорит: «Да, это мой учитель», если он это признаёт, то эти отношения могут сохраняться. Но если это утверждает сам учитель, то это уже неправильно: скорее речь идёт о власти авторитета. Отношения учителя и ученика всегда скорее вертикальны, а задача состоит в том, чтобы со временем превратить их в коллегиальные, а не поддерживать искусственную дистанцию.
Это похоже на семейные правила. Семейная системная терапия хорошо показывает, что сами по себе правила не бывают дисфункциональными: они становятся такими, если их вовремя не пересматривать. Правило, хорошее для одного периода жизни, может оказаться пагубным для другого. Сначала родители говорят: «Мы сегодня впервые начали держать головку», «У нас появился первый зубчик», «Мы впервые не описались ночью», «Мы пошли в первый класс», «Мы закончили школу», «Мы поступили в университет». Но по этой последовательности понятно, что на каком-то этапе это «мы» уже становится проблемой.
Такая структура, на мой взгляд, почти фашистская. Если говорить о ресентименте, он порождает не партнёрские отношения, а стратификацию: возникают отдельные слои и уровни. Это напоминает устройство закрытых сообществ, близких к тоталитарным культам, где есть интеллектуальная власть и жёсткое дозирование информации и подчинения. Знание становится элементом власти. Информация распределяется по слоям: есть условные первосвященники, второсвященники, люди третьего и четвёртого сорта. Я утрирую, но сама структура именно такая.
Власть интеллектуальной элиты предполагает такую стратификацию, а в ней неизбежно возникает зависть — важный аффективный элемент ресентимента. С одной стороны, зависть вполне естественна и может быть двигателем прогресса. Если я завидую коллеге, у которого хорошая машина, и хочу такую же, то могу больше работать, чтобы её приобрести. Но если я не свободен в своей зависти, если моя активность ограничена и меня загоняют в жёсткие рамки, тогда зависть становится деструктивной. Вместо того чтобы стремиться к желаемому, я могу подойти к машине коллеги с гвоздём и что-нибудь на ней нацарапать. Это тоже будет проявлением зависти.
Когда информация не циркулирует свободно, нет уведомления о намерениях. В открытом сообществе иерархия может быть важна не как система разрешений, а как возможность сообщать: вот чем я занимаюсь, вот что собираюсь делать. Не нужно спрашивать разрешения, можно ли мне что-то делать; важно, чтобы людям было известно, чем занимаются другие. Иначе появляются слухи: харизматическая фигура где-то чем-то занимается, возможно, даже хорошим делом, но поскольку никто не знает, что происходит, возникают сплетни и подозрения. Свободной циркуляции информации нет — и появляется зависть: вдруг он там делает что-то особенное, недоступное остальным.
Люди завидуют по-разному: кто-то по-доброму, а кто-то по-злому. Следующий элемент — аффективная склонность к соперничеству. Например, в Одессе одновременно проходят четыре специализации по семейной терапии. Меня спрашивают: почему ты не запретил это безобразие? Почему четыре специализации идут одновременно? Но как и зачем это запрещать? Если на все четыре набираются люди, значит, у психологов есть большой интерес к работе с семьёй. Ну и слава богу, пусть будут четыре специализации.
Другое дело, если программы начинают запускаться только из соперничества: она начала — почему мне не начать, что я, хуже? Мы сидели с ней на одной конференции, почему все смотрят на неё? И тогда начинается дурное соперничество с сильными эмоциональными переживаниями и ревностью: почему у него одиннадцать клиентов, а у меня только девять? Наверное, он что-то такое делает. Если пользоваться метафорой семьи, такая профессиональная трансгенерационная передача стереотипа будет продолжаться. То же происходит в отношениях учителя и ученика. Там бывает многое: «Ты меня предал, ты пошёл к другому терапевту, ушёл в другую программу или сделал что-то не так». Это часто рассматривается как предательство.
Но предательство для меня — очень морально нагруженное слово. На самом деле без предательства не обойдёшься. Мы в чём-то предаём. Если мы умеем предать своих родителей, то есть отделиться от них, сепарироваться, нам удаётся стать теми, кто мы есть. А если мы не предаём их из соображений благодарности, то, конечно, благодарность есть, родители довольны, но нам не удаётся стать теми, кем мы хотим быть. Тогда жизнь посвящается не себе, а кому-то другому. Где здесь мораль — это отдельный вопрос.
Это касается и прощания. Прощание — важная вещь: нужно отделиться, отойти от чего-то, что было для тебя важным. Сама важность неустойчива, она может меняться, и здесь необходима гибкость. Если важность какого-то человека для меня не меняется, тогда и благодарность к нему должна быть вечной. А если на месте прежней важности появляется другая, то, получается, и благодарностью я могу как-то распоряжаться.
Я вообще думаю, что с чувством благодарности связано много сложного. В благодарности, как мне кажется, много высокомерия. Само слово — «благой дар». Мы переживаем это не просто как признание, а как требование: «Ты мне должен быть благодарен». Как будто от нас требуют занять очень неравную, вертикальную позицию. А любое высокомерие связано со стыдом.
Почему мы часто сопротивляемся, когда нас обязывают быть благодарными? Почему переживать благодарность бывает непросто — не только долго, но даже в самом моменте? Казалось бы, чего легче: можно бояться, можно завидовать. А с благодарностью почему-то возникают сложности. В моей картинке там много стыда и унижения.
Благой дар словно даётся откуда-то свыше, почти как божеством. Тот, кто даёт, оказывается выше, а тот, кто получает, — ниже. Возможно, поэтому благодарность переживается как неравноправное отношение. Вы можете проверить внутри себя, насколько это вам откликается: возможно, у вас всё устроено иначе. Но мне кажется, что в благодарности что-то такое есть.
Я думаю, чем можно было бы заменить благодарность. Может быть, признательностью. Может быть, признанием: я признаю твой вклад, признаю, что ты для меня что-то сделал. Здесь я не столько благодарен, сколько признаю. В благодарности есть какой-то пафос. Можно услышать в ней признание собственной униженности: ты был благодетелем, ты мне дал, и я тебе благодарен. Но раз ты мне дал, я оказался намного меньше тебя, и это унижает меня в твоих глазах.
Тогда становится понятно, почему так непросто слышать слова благодарности. Человек говорит: «Я тебе благодарен от чистого сердца», — а мы как будто присутствуем при его унижении. Особенно если это человек, которого ты считаешь своим коллегой. В этом смысле признание, наверное, могло бы быть более адекватным словом.
Есть ещё такое ощущение: когда меня благодарят, я не знаю, как дальше строить отношения. Будто возникает обрыв: «Всем спасибо, все свободны». Признание, напротив, оставляет почву и возможность ещё раз встретиться, продолжить разговор о чём-то. Но благодарность может работать и иначе: она вполне может лежать в основе созависимости. Если ты — такое божество, которое однажды совершило благой дар, значит, как будто ты можешь делать это и дальше. Тогда благодарность не завершает отношения, а становится приглашением к их продолжению.
Наверное, всё это очень индивидуально. Если у человека есть потребность устанавливать патологические зависимые отношения, он будет строить их и вокруг благодарности. Но если есть способность брать и давать, почему не благодарить за то, что получил? Всё равно, однако, в этом чувстве может присутствовать аффективный компонент, и мы сейчас говорим именно о сложности благодарности.
Для кого-то, в отличие от признания, в благодарности больше приближения, более интенсивный контакт. Благодарность предполагает более близкие отношения, чем признание, — отношения, к которым человек, возможно, сейчас не готов. А чем меньше дистанция, тем больше обязательств.
Иногда может возникнуть какой-то специальный интерес. Не знаю, почему на острове Мадагаскар красная почва, почему там миссия чёрная, а на Мадагаскаре — красная. Если я задаю себе вопрос и беру себе в проводники какого-то человека, то это уже для меня терапия, некий десерт. Вообще, я могу узнать, что Мадагаскар — остров, посмотреть соответствующие мультики, и дальше мне ничего не важно. Но если я начинаю интересоваться тем, как это устроено у меня, как это организовано, — тогда это терапия.
Она может наступить через два года, а может вообще не наступить. Клиенты могут долгие годы ходить к вам на консультирование за той насущной пищей, которая нужна им для устранения тревоги. Вот вы не обедали, съели первое, второе, может быть, салатик — и увидели, что в конце меню написан десерт. Возьмёт ли кто-то десерт? Десерт — вещь необязательная, для гурманов. Иногда мы едим десерты, иногда нет.
Точно так же психотерапия для меня — это десерт, блюдо для ограниченного числа людей. Конечно, есть люди, которые едят десерты, но их немного. И терапия, я считаю, нужна очень ограниченному количеству людей. А первое и второе, собственно, организация жизни, — это нужно достаточно многим.
Хорошо, тогда большое всем спасибо за ваше присутствие. И спасибо вам.
