Старшее поколение называют отцами-основателями. Не знаю, кто был на зимней конференции в Москве, у Рыжкова, Петрова, — там была эта прекрасная вертикаль, где один-два тренера взаимодействовали по поводу пресловутых благодарностей на все времена. Это была характерная картинка, терминологически — конфликт между поколениями.
Например, представитель старшего поколения, Марк в данном случае, такого блудного сына не пускает и до сих пор требует разрешения: «А я тебе должна дать разрешение, чтобы ты, великовозрастный обалдуй, продолжал заниматься тем, чем занимаешься». Конечно, всё это превратилось в достаточно серьёзный, до сих пор не разрешённый конфликт. Может быть, его просто замазали, потому что люди устали. Но ресентимент продолжался: зависть, ревность, склонность к соперничеству. От усталости конфликт сам собой не разрешился, он существует.
Мне всегда удивительно, когда человек с нижайшей просьбой обращается в профсоюз: «А можно мне начать какую-то программу?» Я спрашиваю: «А почему ты просишь разрешения?» — «Ну как же, ты же главный». Но я себя главным никак не называл. Так получилось, что я возглавляю Украинский профессиональный совет, и не более того. Возможности что-то разрешать у меня крайне минимальные.
Наоборот, я считаю, что очень хорошо, если инициатива исходит снизу, когда человек говорит: «Я уже готов быть тем-то и тем-то, вот у меня основания, хочу быть супервизором». Или: «Я давно готова проводить специализацию и заниматься тем-то и тем-то». Или: «Я готова делать то-то и то-то». О готовности говорят мало, а чаще говорят: «Разреши». Как будто есть специальные запреты, которые, даже если их нет, всё равно будут придуманы, и по ним эту деятельность почему-то нельзя осуществлять.
Это ведёт не к коллегиальным, а скорее к иерархическим отношениям. Я, например, говорю, что в сообществе существует некоторая естественная иерархия. Михаил придерживается другой точки зрения: он считает, что в сообществе существует меритократия. То есть некая властная, интеллектуально образованная элита, которая угнетает людей не материально, а интеллектуальными изысками: скажет что-нибудь умное — и прямо в самое сердце угнетёт.
Но это, кстати, интересный вопрос: обладает ли такая элита интеллектуальной властью, способной влиять на чью-то судьбу, или не обладает? Если такая интеллектуальная власть существует, ресентимента, конечно, не избежать. Ницше, когда описывал ресентимент, с одной стороны, говорил, что это позитивный феномен: он способствует рождению морали. Впервые этот термин как раз упомянут в его «Трактате о генеалогии морали». С другой стороны, это феномен, сильно расшатывающий сообщество: когда много зависти, ревности, бесплодной конкуренции, возникает скрытый мятеж против умных, образованных, обладающих какой-то интеллектуальной властью.
Я не знаю, есть эта власть или нет. Какая это могла бы быть власть? Посмотрите, сколько всего записано. Была бы у меня интеллектуальная власть, я бы сказал: «Вы что, хотите мои мысли сейчас в свою собственность получить? А ну-ка, выключите телефоны». Мне, например, звонила одна терапевтка из Донецка: «Я на лекцию не приду, но хочу тебе тысячу гривен заплатить». Я спрашиваю: «За что?» Она отвечает: «Мне важны твои мысли. За меня заплатит пришедшая участница, и я тогда буду этими мыслями пользоваться». Я ей сказал: «Ты что, с ума сошла? Кто хочет эти мысли, тот их записывает, пожалуйста».
Меритократия, естественная иерархия — у меня сейчас есть сорок пять-пятьдесят минут, чтобы изложить какие-то свои мысли, не более того. Я занимаю время. После перерыва у вас точно так же будет время что-то сказать: может быть, возразить, вступить в дискуссию, поспорить. Может быть, я признаю свою неправоту насчёт интеллектуальной власти.
Кто-то из вас, возможно, решит распространить динамическую концепцию личности, которую я применяю к гештальт-сообществу, на свою организацию. И что тогда — говорить, что она у меня украла идеи? Но идеи ни в какой собственности не существуют. У нас вообще с интеллектуальной собственностью, как вы понимаете, всё плохо. Я не знаю, можно ли установить какие-то границы. Границы установить можно, проконтролировать можно всё что угодно, но нужно ли это делать?
Если не будет такого обмена, не будет контакта. Если установить запреты: выдавать записи лекций только избранным, разделить по категориям — кому-то всю лекцию, а кому-то только половину, где я не говорю особенных гадостей, потому что остальное может смутить людей и внести смуту в головы, — то это будет уже совсем другая история.
Я считаю, что конфликты, существующие с точки зрения ресентимента, — это прежде всего конфликты между поколениями. Межпоколенческие конфликты — серьёзная тема. С точки зрения естественной иерархии я отличаюсь от многих присутствующих одним фактом: я родился в 1955 году, а кто-то — в 1975-м. Я просто живу в этом мире на двадцать лет больше, и в этом смысле у меня больше опыта. Хотя неизвестно, больше ли его на самом деле и можно ли жить своим прошлым жизненным опытом.
Подросток в какой-то момент обнаруживает, что мама говорит одно, чувствует другое, хочет третьего, а делает четвёртое. И приходит к ней с улыбочкой: «Мамочка, ты же говорила, что тётя Даша — твоя близкая подруга. А я слышал, как ты папе про тётю Дашу другое говорила. И ещё ты хотела у тёти Даши взять кредит, потому что нам нужны деньги». Он приносит все эти наблюдения. Это искреннее открытие подростком правды — двойных, тройных, четверных стандартов, возникающих в такой ситуации.
В ответ он обычно слышит от мамы что-нибудь вроде: «Молоко на губах не обсохло», «Ты мне сын, а не дочь» и так далее. Это реакция на развитие стадии формальных операций. А потом уже поздно: с этого начинается кризис.
В профессиональном сообществе происходит то же самое. Сначала мы находимся в позитивном переносе и восхищены тем, что видим. Потом начинаем обнаруживать, что с терапевтом что-то не так. Это почему-то называется негативным переносом. А я не думаю, что это негативный перенос. Это некоторое взросление и открытие реальности.
Мы начинаем обнаруживать важные вещи, связанные с одним из основных положений гештальт-подхода — положением о релятивизме. Мы понимаем, что всё относительно: привлекательность терапевта не столь велика, ум его не столь велик, он бывает глуповат, не всегда говорит то, что думает. И тем не менее отношения сохраняются, потому что надо прожить этот кризис и завершить его.
Я думаю, что ситуация, связанная с ресентиментом, может разрешиться, только если произойдёт процесс взросления, завершение подросткового кризиса и формирование собственной психотерапевтической идентичности. Это открытие собственной психотерапевтической мелодии, собственного стиля, который есть у меня как у психотерапевта. Поэтому я желаю всем быть очень чувствительными к собственному психотерапевтическому стилю и подумать: есть он у вас или нет.
