Очень приятно, что эта традиция существует уже в разных городах и регулярно собирает людей в Донецке. Большое количество участников говорит о том, что такая форма всё-таки привлекательна. Хотя, исходя из темы сегодняшней лекции, я собираюсь говорить про объективность. Мне кажется, что пришедшие сюда люди имеют к объективности больше отношения, чем те, кто не пришёл. Потому что дорога до Донецка кого-то, с точки зрения здравого смысла, должна была бы остановить хотя бы на полпути. Но, тем не менее, люди почему-то пришли. Почему — об этом, наверное, поговорим во время дискуссии.
Мне очень приятно быть в этом помещении. Оно, мягко выражаясь, почти пафосное. Это же тайное сообщество. Очень хорошо, что период подвального, полуподвального существования, который я хорошо запомнил в Донецке, похоже, уже практически проходит. За эти два дня в Донецке я побывал уже в трёх помещениях. Они говорят и о росте благосостояния участников донецкого гештальт-сообщества, и о появлении пространств, которые привлекают не только какую-нибудь гопоту, а вполне приличных людей. Меня это очень воодушевляет. В таком помещении просто приятно быть. Это говорит о том, что появляется возможность, что называется, показывать товар лицом. И я думаю, это заслуга всех тех, кто здесь присутствует, не только организаторов, хотя им, конечно, большое спасибо.
С точки зрения формата, поскольку мы встречаемся второй раз, поступим, наверное, так же. Сначала будет лекция в соответствии с заявленной темой, потом небольшой перерыв на кофе-брейк, а затем свободная дискуссия: ваши вопросы и реакции по поводу того, о чём я собираюсь говорить.
Тема эта уже года два меня достаточно сильно волнует, впечатляет и интересует. Она связана с жизнью психотерапевтического сообщества: как живётся в нём тому, кто в нём находится, с чем он там встречается. Отклик на эту тему оказался для меня неожиданным. Я поместил статью о кризисе в сообществе на сайте «Психология и жизнь», и за год её прочитало почти пять тысяч человек. Меня это сильно порадовало: похоже, эта тема откликается внутри каждого, кто живёт в психотерапевтическом сообществе.
Поскольку многие из вас статью читали, основные положения вам, вероятно, известны. Поэтому я сосредоточусь на отдельных феноменах жизни сообщества, которые сейчас меня особенно волнуют. Они влияют на то, как мы в этом сообществе живём, как это сказывается на нашей терапевтической активности, как влияет на клиентов, если я в сообществе являюсь клиентом, и как воздействует на отношения между коллегами.
Меня интересуют два феномена, обозначенные в теме лекции. Первый — феномен виктимности. Психологам хорошо известно, что виктимность — это жертвенное поведение, когда вместо партнёрских отношений в сообществе формируются отношения «насильник — жертва». Но не в том смысле, который принят в судебной психологии: будто кто-то специально и жёстко насилует другого, один становится насильником, а другой — объектом насилия, жертвой. Здесь всё не выглядит настолько явно. Вообще никто никого не насилует: гештальт-терапия — вещь добровольная, по доброй воле приходишь, по доброй воле уходишь.
Речь идёт о скрытых формах насилия, которые всё равно превращают отношения в отношения «насильник — жертва». Человек находится в сообществе, но находится вынужденно, как будто заставляет себя там быть, исходя из самых разных соображений, о которых мы поговорим.
Следующая динамика, вытекающая из виктимности, — феномен так называемого ресентимента. Ресентимент — это особое состояние, возникающее при пограничном расщеплении в сообществе. Оно характеризуется ресентиментной триадой: завистью, ревностью и склонностью к соперничеству. Об этих переживаниях, связанных с виктимностью, мы тоже поговорим.
В качестве небольшой преамбулы я хочу напомнить структуру основных положений, из которых исходил, когда начал исследовать процессы, происходящие в психотерапевтическом сообществе. Сразу скажу: я не претендую на специальные генерализации и выводы о большом обществе или других сообществах. Я про них ничего не знаю, я не социолог, я психотерапевт. Поэтому буду говорить о том, в чём сам живу, — о психотерапевтическом сообществе. Возможно, это можно будет соотнести с более широкими процессами, но пока я на это не претендую.
В своё время мне показалось, что существующая в гештальт-терапии динамическая теория личности, хорошо всем известная и разработанная Даниилом Хломовым, обладает достаточной эвристической ценностью. Она описывает целостный процесс развития человека через основные процессы: шизоидный, невротический и нарциссический. Мне показалось, что эту теорию можно распространить не только на рассмотрение организации целостного процесса у индивида, но и на характеристику более широкой группы. Такой группой для меня стало гештальт-сообщество.
Известно, что Self существует как процесс контакта не только у индивида: Self есть и у больших образований, какими являются группы, в данном случае — наше гештальт-сообщество. Точно так же, как у человека есть три основных процесса — шизоидный, невротический и нарциссический, — они существуют и в сообществе.
Прежде всего в сообществе существуют и развиваются терапевтические отношения. Психотерапевтическое сообщество создаётся прежде всего для клиентов: если не будет клиентов, не будет и сообщества, это будет называться как-то иначе.
Наконец, есть третий процесс, о котором сегодня мы будем говорить больше. По своей природе он шизоидный и, как ни странно, обеспечивает безопасность всего сообщества. Я называю его коллегиальным. Это процесс построения между людьми коллегиальных, паритетных отношений, основанных на взаимном уважении. Именно в рамках коллегиального процесса возможно существование такого важного института, как супервизия, то есть коллегиальная помощь друг другу в сложных случаях. Там, где нет коллегиальных отношений, возникновение института супервизии практически невозможно.
Если коллегиальный процесс существует и развивается, сообщество будет жить и процветать. Если же в нём возникают пограничные ситуации и процессы нарушения, велика вероятность самых разнообразных расколов, вплоть до исчезновения сообщества вообще.
На этом коллегиальном процессе мне и хотелось бы остановиться подробнее, описать феномены виктимности и ресентимента, которые способны превратить коллегиальный процесс — отношения партнёрства и взаимоуважения — в отношения использования. Тогда, как говорил Даниил Хломов, не-дистанцированное общение из коллегиального превращается, например, в компаньонское. Исчезает то, что характерно для любых коллегиальных отношений: переживание важности одного человека для другого.
Когда-то, года четыре назад, на специализации в Одессе я сказал тренеру, с которым вёл эту специализацию: «Знаешь, ты для меня человек очень важный, но абсолютно не нужный». Он сильно обиделся. На второй день его как-то выбило, он плохо работал как тренер и пришёл только на третий день — всё с той же обидой от того, что я сказал, что он мне не нужен.
Я сказал: «Правда, ты мне совершенно не нужен. Мы живём в разных городах, никак не пересекаемся, ты не удовлетворяешь моих витальных потребностей. В этом смысле строить с тобой отношения по принципу нужности бессмысленно. Я здесь нахожусь только потому, что ценю тебя. Раз я тебя ценю, ты для меня важный человек. Твою важность для себя я признаю. А что касается нужности — ты мне абсолютно не нужен».
Он спросил: «Но как же без нужности сформируешь вокруг себя людей? Надо ведь действовать так, чтобы создать школу, последователей». Я ответил: «Если действовать по принципу гуру, то к гуру, конечно, приходят люди, которым он нужен. Это человек, который удовлетворяет их витальные потребности и без которого они, вероятно, чувствуют себя полными ничтожествами. Поэтому к нему надо прицепиться и не отпускать. А раз не отпускать, велика вероятность формирования зависимых отношений».
Он спросил: «Ты что же, не хочешь, чтобы у тебя были ученики?» Я сказал: «Я, наверное, был бы не прочь считать кого-то своим учеником. Но для меня важно учеников брать и отпускать».
Помню, один московский тренер из гештальт-института, живший в Одессе, давно пришёл ко мне в кабинет. Он посмотрел на меня широко открытыми, слегка выпученными глазами, полуоткрыл рот и произнёс фразу, которая до сих пор отзывается во мне жутью и ужасом: «Я хочу, чтобы я стал таким, как ты». Когда я произношу эту фразу, у меня до сих пор мурашки бегут по коже. Это как в шутке про планирование: человек приходит и говорит, что хочет знать всё, что знаешь ты, уметь всё, что умеешь ты, и долго, проникновенно смотрит на тебя.
С тех пор прошло много времени, и он, слава богу, сегодня не похож на меня. Удалось преодолеть то, о чём я рассказываю. Но подобная вещь до сих пор вызывает у меня серьёзные эмоциональные переживания.
Я думаю, что право называть кого-то своим учителем есть только у ученика. У учителя нет права говорить, что у него есть ученики. Эта точка зрения, по-видимому, работает только в одну сторону.
Я рассказываю это, чтобы подчеркнуть: коллегиальные отношения прежде всего связаны с признанием важности одного человека для другого. В любом сообществе, в частности в психотерапевтическом, мы можем встречаться прежде всего благодаря признанию этой важности. Чтобы возникли любые отношения, необходима знаменитая буберовская встреча, и неважно, где она происходит.
Как говорят анонимные алкоголики, их встреча произошла где-то в американских прериях: два человека встретились, пошли в питейное заведение, сели, посидели и договорились организовать общество анонимных алкоголиков. Теперь эти люди распространены по всему миру, а началось всё с такой встречи. Любое сообщество, в том числе психотерапевтическое, организуется аналогичным образом: когда встречаются два человека. В своё время мы встретились с Лёвой Кулешовым, и после этого возникло в том числе донецкое сообщество.
Отношения, основанные на признании важности одного для другого, и являются основой коллегиального процесса. Что может ему мешать? Что происходит, когда сообщество попадает в пограничную ситуацию? Здесь нас может подстерегать опасный феномен виктимности. В силу самых разных причин отношения между коллегами становятся неравными и вынужденными. Они поддерживаются не по принципу важности и значимости, а, например, по принципу нужности.
Феномен виктимности относится не только к коллегиальному процессу, но и к другим: к учебному, к демократическому, к отношениям в коллегиальной терапии. Посмотрим, к каким искажениям виктимность приводит в учебном процессе. Если в нём возникает переживание себя как жертвы, когда тебя, например, насилуют и заставляют принимать какие-то нормы или стандарты, то в сообществе появляется виктимное поведение человека, считающего себя жертвой этих стандартов.
Если взять клиент-терапевтические отношения, происходит приблизительно то же самое. Когда я чувствую себя в сообществе ущемлённым, когда мне не нравятся люди вокруг, кажется, что они готовы подставить мне подножку, существуют лишь для того, чтобы питаться моими клиентами, крадут мои идеи или переманивают моих клиентов, — что я буду продуцировать в отношениях с клиентом? Естественно, я займу авторитарную позицию. В силу собственной жертвенности я, с одной стороны, буду навязывать клиенту аналогичный стереотип поведения.
Тут возникает интересная картина. Вы помните из судебной психологии так называемое полевое поведение жертвы? Хотя закон защищает жертву, она в некотором смысле создаёт для насильника поле насилия: её тянет туда, где это насилие может воспроизводиться. Приблизительно то же происходит и в терапевтических отношениях. Жертвенная позиция терапевта превращает в жертву клиента, и клиент настолько сильно притягивается к терапевту, что потом его бывает невозможно отцепить.
А терапевт говорит: «Если ты от меня уйдёшь, это будет предательство. Как можно благодарить меня предательством?» Создаются отношения привязанности, а противоположный вариант — сепарация — объявляется предательством. «Как ты смел поехать на интенсив к какому-то тренеру, где меня не было? Ты меня предал. Как ты смел от меня уйти? Ты оставил меня в самый трудный момент, когда мы с тобой подошли к самой любопытной для тебя теме», — говорит терапевт назидательным тоном.
Я нередко встречаюсь с этим на супервизиях, когда терапевты описывают ситуации завершения терапевтических отношений. Это отдельная песня. Можете вспомнить свои последние встречи с клиентами. Мне кажется, в гештальт-сообществе этим специально ещё никто не занимался. Следующим моим интересом будет как раз анализ последних, прощальных встреч терапевта и клиента. Для научной работы это очень интересная тема, потому что в разных психотерапевтических школах к ней, вероятно, относятся по-разному.
Психоаналитики, конечно, скорее пиявки на благородном теле психотерапии: зацепятся за клиента — и, как вы понимаете, до конца жизни не отпускают. Хорошо, если у клиента есть силы пережить своего терапевта. В этом смысле показателен Сергей Панкеев, «Человек-Волк». Фрейд лечил его, пока у семьи Панкеева были деньги: в Одессе у его матери была пивоварня, особняк Панкеевых на Маразлиевской стоит до сих пор. Потом Фрейд умер, Панкеев лечился у Бинсвангера, затем у Юнга. Он всегда искал таких больших людей. Юнг тоже умер, а Панкеев всё жил и, по сути, так и не излечился от своего невроза. Но, слава богу, оставил мемуары и описал, как его всю жизнь лечили три корифея.
Я рассказываю это потому, что вопрос терапевтических отношений в психоанализе организован достаточно жёстко, я бы даже сказал — не очень человечно. Я уважаю психоаналитиков, но лишь недавно узнал одну пикантную подробность. Когда психоаналитик заключает контракт с клиентом, он может сразу заключить его на два года. Гештальтисты говорят о контракте на десять-тридцать встреч — это, по их меркам, стеснительность. А здесь сразу два года: не хочешь на два — не надо, но обычно речь идёт именно о таком сроке. Психотерапевты называют это долговременной помощью.
Но, оказывается, если аналитик уходит в отпуск, то месяц они с клиентом не встречаются. А если в отпуск решил уйти клиент, в то время как аналитик работает, клиент должен оплатить все пропущенные сеансы. Они ведь встречаются четыре раза в неделю, не как мы. То есть клиент фактически должен отдать аналитику свои отпускные деньги. Вот так это устроено.
К чему я это говорю? Завершить такие интенсивные отношения, проживаемые в течение двух лет, действительно очень сложно. Тогда остаётся только встречаться до смерти. Я понимаю, что некоторым клиентам может быть нужна пожизненная психотерапия, но для кого-то она совершенно не нужна. И тогда человек оказывается почти жертвой обстоятельств: он заключает не очень равноправный для себя договор и вынужден ему следовать.
Точно так же, если виктимность возникает в клиент-терапевтических отношениях, последняя встреча, которая должна знаменовать сепарацию, на деле оказывается невозможной. Как я могу сепарироваться от человека, который столько для меня сделал, и не оказаться неблагодарной свиньёй? Мы столько прожили вместе — как мне взять и уйти? В этих отношениях появляется уже не желание, а серьёзный элемент вынужденности и нужности. Как результат, завершение отношений становится проблемой.
Недавно я спорил с коллегой на такую тему. Она сказала: «В нашем благородном гештальт-сообществе ходят слухи: если у меня проблема с мамой, то я должна идти только к женщине, а если проблема с папой — только к мужчине. А если у меня проблема с домашним животным, то к кому мне идти?» Я ответил, что по поводу содержания домашних животных, наверное, не стоит обращаться к терапевту как с основной личностной проблемой, хотя и здесь мы не избавлены от существования зоофилии.
Но я спросил: «Почему, собственно, клиент не может сменить терапевта?» Она ответила: «Не может, потому что терапевтические отношения — это навсегда». И такая точка зрения, я знаю, существует даже среди вполне почтенных терапевтов нашего гештальт-сообщества.
Если мы так выступаем в профессиональном сообществе, то ученик никогда не сможет повзрослеть и не начнёт самостоятельную активность. Он навсегда останется вечным сыном или вечной дочерью, с нескончаемой благодарностью к человеку, который когда-то ему помог. В результате вместо коллегиального процесса будет порождаться процесс виктимности. И важно, что по мере развития сообщества, которое в украинском и российском пространстве существует уже около четверти века, возникает ещё один интересный феномен, связанный с виктимным поведением, когда жертвами начинают чувствовать себя уже другие люди.
