В любом направлении, которое считает себя психотерапией, возникает особый тип отношений между клиентом и терапевтом — терапевтические отношения. Они достаточно длительны и стабильны и обеспечивают основные задачи, которые ставит перед собой психотерапевт. Это может быть задача исследовательского толка — исследовать феноменологический мир клиента; педагогического — взрастить или способствовать созреванию его личности; инженерного, медицинского — например, что-то излечить в клиенте. Но вне зависимости от задач, определяемых личностью психотерапевта, основной действующий инструмент психотерапии — терапевтические отношения.
От того, насколько мы умеем находиться в этих отношениях, осознаём их специфику, отделяем их от других эмоционально значимых отношений в нашей жизни, во многом зависит эффективность психотерапии. В рамках терапевтических отношений основным инструментом становится перенос. Эти отношения трансферентны, и это позволяет клиенту выйти за пределы обыденности, в которой он живёт и в которой накапливаются проблемы, кажущиеся неразрешимыми.
Если использовать философский термин, терапевт помогает клиенту осуществить трансценденцию — выход за пределы самого себя, чтобы посмотреть: каким образом я обращаюсь со своей жизнью? В какой её точке я нахожусь? Что происходит со мной и моими близкими? Чем насыщена окружающая среда — ядом, от которого надо бежать, или питательными веществами, к которым стоит стремиться? Что происходит с моим внутренним миром? В терапевтических отношениях клиент может сделать попытку выйти за пределы самого себя, а терапевт этому способствует.
Термин «трансценденция», по-моему, существует в философии с XVII или XVIII века, но особенно часто используется в философии экзистенциального типа. Гештальттерапия помогает применять многие философские вещи, в том числе связанные с пограничной ситуацией, к тому, что происходит в терапевтических отношениях.
Любые терапевтические отношения порождают ситуацию. Понятие ситуации впервые ввёл в философский обиход Карл Ясперс. Он говорил: мы всегда находимся в ситуации. Ситуация — это нечто главное для нас, и мы пребываем в ней всегда. Я могу работать, чтобы изменить её, но существуют также пограничные ситуации, которые всегда остаются тем, что они есть. По мере продвижения в терапевтических отношениях мы совершенно нормативно сталкиваемся с определёнными пограничными ситуациями в жизни клиента. Аналогично они существуют и в жизни терапевта.
Пограничные ситуации терапевта и клиента, естественно, актуализируют нашу пограничную часть. Очень часто в процессе терапии мы и встречаемся с клиентом именно этими пограничными частями. Пограничная ситуация у Ясперса означает встречу с некоторыми данностями бытия: с тем, что непреложно, от чего в реальной жизни можно уйти в словоблудие или другие способы маскировки. Но процесс терапии прежде всего обозначает вещи, с которыми важно научиться обходиться.
Ситуацию обыденной жизни можно изменить, в том числе кардинально. Но существуют пограничные ситуации, находящиеся на границе, очерчивающей поле нашей жизни. Их изменить нельзя, однако можно научиться более свободно с ними обращаться. Если терапевт в ладах с собственной пограничностью, он, очевидно, сможет стать достаточно эффективным инструментом, чтобы и клиенту с этими ситуациями жилось не лучше, а, наверное, свободнее.
Ясперс пишет, что такими данностями бытия являются следующие: я должен умереть, я должен страдать, я должен бороться, я подвержен случаю и я неизбежно становлюсь виновным. Если прислушаться к чувствам, которые это вызывает, всё звучит крайне пессимистично — как будто судьба стучится в дверь. Но это очень важные вещи: вероятно, пять основных данностей, с которыми действительно приходится обращаться в психотерапии.
Первая из них — вопрос собственной конечности, то есть смерть. В нашей группе уже образовалась такая своеобразная группа, для которой вопросы предельности собственного бытия особенно важны. Это можно обсмеивать, к этому можно относиться по-разному, но проблема реально существует. И каждая из этих данностей не просто что-то жёстко фиксирует: Ясперс как феноменолог вообще ничего жёстко не фиксирует. Из данностей бытия неизбежно вытекают дилеммы развития.
Если существует смерть и мы не можем отменить её как несуществующую, важно понимать, как развиваться в сторону большей свободы обращения с этой данностью. Дилемма развития здесь — осознавание своих ограничений и возможностей, в том числе терапевтических. Каждый из нас пришёл в терапию в разный период жизни. Когда-то мы родились терапевтами — скажем, получив сертификат второй ступени, — и когда-то терапевтами умрём. Это может совпасть с датой физической смерти, а может и не совпасть.
Здесь хорошо работают социальные часы. Важно осознать: когда я пришёл в эту профессию? Слишком рано, очень рано, своевременно, поздновато, поздно, очень поздно или, как у Эдгара По, ворон крикнул: «Никогда», nevermore. Эта данность позволяет понять, каковы наши возможности и ограничения. Что я реально могу сделать в свои 53 года за оставшийся период профессиональной жизни, а чего уже точно не смогу?
С этим же приходит клиент. Иногда есть радужное представление: я буду вечен, бесконечен. Тогда часто теряется смысл жизни, человек впадает в бессмыслицу. И всё зависит от того, насколько я, как терапевт, в ладах с этой темой: что я могу сделать, что могу предложить клиенту, если он живёт иллюзией бессмертия и предпочитает жить дальше именно так? Песок в этих песочных часах утекает, смысл утекает вместе с ним, человек погружается в витальную депрессию, актуализируются навыки саморазрушения.
Это данность, с которой важно научиться обращаться. Она сталкивает человека и клиента с бессилием, а первыми реакциями могут быть шок и отрицание: «Этого не может быть никогда». Не так страшно, например, опоздать на 35 минут, привести массу объяснений — не было автобуса, ещё чего-то, — оказаться брошенной, такой-сякой, пятой-десятой, но уйти от того, чтобы сразу присутствовать в ситуации. Мы можем делать что угодно, но хорошо бы осознавать, что именно мы делаем. Потому что то, что происходит в большой или малой группе, делаем мы с вами. Мы точно так же живём и точно так же занимаемся терапией.
Можно попрошайничать, стоять на паперти, быть девочкой на краю дороги, впасть в юродивость: «Ну что поможешь? Помер уже». Можно вступить в ассоциацию мёртвых людей: решение о бренности и конце жизни принято. Тогда страдание превращается из дилеммы развития, где можно выйти за пределы страдания, в непреложную данность. Дальше можно работать психотерапевтом вроде хосписного работника: брать за руку и вести по жизни как по хоспису — здесь умирает, там умирает, все умирают. Конечно, можно превратить жизнь в хоспис, это благородная смерть, всё нормально. Но такие тенденции связаны с тем, насколько точно мы умеем обращаться с собственным страданием.
Следующая данность: я должен бороться. Это тоже очень важная вещь, которая у Ясперса, если пытаться его толковать, связана с таким человеческим свойством, как конкуренция. Здесь возникает дилемма развития: что такое моя жизнь? Это дилемма между бессилием и насилием. Если данностью бытия является борьба, я нахожусь между двумя полярностями. Либо я бессилен что-то поменять и отдаю себя во власть обстоятельств, либо всю жизнь себя насилую: не хочу, не созрел, молод и зелен, но приду на группу третьей ступени — «усрусь, но не сдамся», буду учиться вопреки всему.
Или: мне уже 56, оформляю пенсию, но всё хочу учиться на третьей ступени. Зачем? Всё помещается между бессилием и насилием. Можно сказать: «Вы меня заставили, вынудили, мучаете». Но между этими полярными и трагическими вещами находится очень интересная вещь — усилие и право на усилие. Когда я свободен сам организовывать деятельность и активность в своей жизни. Очень часто клиенты как раз усилий и бегут. У Мамардашвили жизнь определяется через понятие усилия, а всё, что с усилием не связано, не входит в понятие жизни.
Следующая данность у Ясперса — «я подвержен случаю». То есть одна из основных данностей бытия — страх. Всё вокруг внезапно и непредсказуемо. Нет никаких гарантий, что сегодняшний день славно закончится; существует масса внезапных обстоятельств, не зависящих от моей воли. Можно отнестись к этой подверженности случаю и к страху как к тому, что определяет мою жизнь, и начать заговаривать страх, магически с ним обходиться, возводить его, например, в понятие страха Божьего.
Можно молиться, организовывать систему вероучения, медитативно, псалмодически говорить, как Шехерезада уговаривает Шахрияра не отрезать ей голову; хвататься за психотерапевтов, попадать в зависимость. Способов много, но все они позволяют избегать экзистенциального страха. А речь идёт о том, что собственную судьбу определяю я сам: я понимаю, в какую жизненную колею себя помещаю. Это не значит, что все остальные могут поместиться туда же. Но клиент приходит с тем же самым запросом.
Последняя данность — «я неизбежно становлюсь виновным». Это данность, связанная с появлением экзистенциальной вины и долга. Она формирует ещё одну дилемму развития: дилемму между моралью как коллективным образованием — десятью заповедями или заповедями блаженства, которыми пользуется христианская культура, — и этикой.
Клиенты, которые приходят к нам, удивительно моральны. Даже если они приходят по поводу бесчинств, безумств, аморальных поступков и считают себя полностью аморальными, они всё равно удивительно моральны. Потому что живут, опираясь на внешние подпорки, на внешние основания: убери эти подпорки, основу морали — и жизнь закончилась. Почему в группах по гештальттерапии не выживают эти гуманисты, которые беспокоятся о детях Бурунди, о голоде, холоде и обо всём том, что происходит в мире? Потому что основной фокус гештальттерапии не связан с моралью в этом смысле. Гештальттерапия действительно аморальное направление: она связана с глубинным осознаванием этичности, этики собственного поведения.
Этика — это индивидуальный выбор. Жан Блеск говорит, что этика — это способность к рефлексии по поводу собственного желания, не потребности, а именно желания. Насколько я могу рефлексировать собственное желание? В желании всегда есть некоторая ценность: я осуществляю желание, что-то для меня ценно, а затем должна возникнуть творческая пауза, в которой я размышляю о воплощении этого желания и о последствиях, которые возникнут. Что мне дальше делать с этим воплощением, с его последствиями? Внутренняя этика — это инструмент поиска хорошей формы воплощения самого себя в своей жизни. А мораль — это трансляция правоты вовне, это структура.
Ясперс считает, что жить в пограничной ситуации очень сложно. Поэтому, чтобы как-то её избежать, у нас есть два способа. Один честный — он называет его отчаянием, то есть переживанием кризисного состояния от того, что я попал в пограничную ситуацию, столкнулся с одной из этих данностей. Другой — различные способы маскировки: как замаскироваться, организовать пограничное поведение, чтобы не сталкиваться с этими данностями и не принимать их близко к сердцу.
Первый хорошо известный группе способ — регрессия. «Не знаю, не понимаю, мне ничего неведомо, глупая я, дурная», или «глупый я, дурной» — неважно, в каком роде. «Маленькая я, беззащитная», и постепенно человек превращается в дюймовочку. Хотя на самом деле смотришь — сидит перед тобой дюймовище. «Я дюймовочка, маленькая, беззащитная, прийти не могу, брошенная я, боюсь поглощения». Иногда при этом сохраняются гештальтистские термины, даже умные слова, но человек всё равно косит под дюймовочку. Это удобный способ впасть в полное неосознавание, в регрессию; он используется и в группе, и достаточно активно клиентами.
Следующий интересный способ маскировки, встречающийся в терапии, — маргинализация поведения. Девочка на краю дороги. Можно быть на краю группы, переживать изгойство, брошенность, оставленность. Изгои всегда сильно злобные: зловещее копится, и часто хочется как-то их укрывать. Хорошо, если они образуют общество изгоев, но часто у них это не очень получается. Можно занять маргинальную позицию здесь, можно предложить группе маргинальные формы поведения, впасть в то, что называется пограничным поведением и что характеризует пограничную личность.
Почему сегодняшняя лекция начиналась с таким большим латентным периодом? По одной простой причине: основная сложность терапевтической работы с пограничным клиентом — его неспособность удерживать опыт. Он приходит на следующую сессию после предыдущей как с чистого листа. Выясняется, что никакого опыта нет. Он не удерживает не только опыт ваших отношений, но и опыт других, действительно значимых для него отношений, существующих в жизни.
В этом смысле не очень хочется быть журчанием Бахчисарайского фонтана: как будто что-то слушали фоном, что-то было, но ничего не запомнили. Основные черты пограничной личности, которые можно отслеживать на нашем нынешнем материале, таковы.
Первое — избегание реальной или воображаемой участи быть покинутым. Это критерий DSM-IV. Покинутость или брошенность оказываются совершенно невыносимым переживанием, и это необходимо в той или иной явной форме заявить: «Выдержать покинутость я не могу».
Конечно, вы можете уйти, можете бросить третью ступень, но обречены на то, что о вас какое-то время будут говорить: некролог напишут, поминки соберутся, девять, сорок дней. Какая-то часть этой ритуальной активности точно будет с этим связана. Но нельзя не сказать и того, что соответствует реальности: потом всё-таки забудут. Изредка кто-то будет приходить на кладбище, краем глаза смотреть — и никаких особых знаний о человеке не сохранится.
Следующая черта — парадоксальное сочетание идеализации и обесценивания. Сколько сегодня было сказано прекрасных слов в адрес Ирины, Данилы или меня. Идеализация достигла максимума. Будем ждать, что обязательно последует что-то под дых, потому что обесценить в этой группе друг друга и себя — дело очень простое. Приходится находиться в этих тисках идеализации и обесценивания. Мы в них находимся, в них живём. Это участь пограничной ситуации.
Следующий важный признак — идентичность. Кто я? Диффузия идентичности: «Меня нет». Это ужас перед ничто, о котором мы уже говорили: «Я полное ничто». А дальше возникают такие раскольниковские идеи: раз я ничто, то могу быть всем, могу и старуху-процентщицу убить, и то сделать, и пятое. Здесь возникает стремление к беспределу и ложно понятой анархии: мне всё доступно.
Есть физический возраст, психологический и ещё какой-то, но при этом полностью утрачивается понимание того, кто я сейчас. Являюсь ли я терапевтом или нет? На малой группе человек заявляет: «Я не могу быть ни терапевтом, ни клиентом. Я не понимаю, кто я и кто ты». Это касается многих аспектов идентичности: «Я замужем или не замужем? Я отец или не отец? Я мать или не мать?» Возникает такая смутанность, неясность, поморок, в котором можно сильно укрыться.
Когда рассказываешь сказки, тоже укрываешься в этот поморок. Люди же уходят в сказку, не обязательно через ад смотрят. Важны некоторые тексты: текстом можно успокоить, убаюкать, медитировать. Всё это может быть вполне нормальной вещью.
Дальше возникает интересная полярность: практически одновременное существование импульсивности и зависимости. Казалось бы, если человек зависим, то он не импульсивен. Но при пограничном расстройстве личности это очень часто существует вместе. Импульсивность проявляется во взрывах, активности: выбегаю, прибегаю, забегаю. Ушёл клиент на интенсив — и не вернулся. Но одновременно есть зависимость: стремление устанавливать с терапевтами и другими людьми очень сильные зависимые отношения, сливаться и впадать в конфлюенцию. Меня не видно, не слышно, а зависимость уже готова.
Ещё один признак — состояние аффектов: их очень много, присутствует аффективная неустойчивость. Следующий критерий — повторяющееся чувство опустошённости: «Всё, меня нет». Это ужас и паралич, связанные с ужасом перед ничто. Периодически возникает суицидальное поведение, возвращаются суицидальные мысли: зачем так существовать?
Либо, наоборот, возникает экстернализация суицидальных тенденций — и тогда люди впадают в паранойю. Появляются параноидные установки, подозрительность, злобность, параноидально-фанатическое поведение: «Вы же нас сюда пригласили — что вы с нами будете делать? Проверять тренеров на вшивость?» Это тоже возможный вариант пограничного отреагирования.
Если говорить о стратегиях работы, то здесь всё достаточно сложно. Самое главное — работать в зоне преконтакта, и работать долго. Пограничный клиент может быстро формировать фигуру, но скорее ложную: она у него быстро исчезает. Твёрдого основания, способности находиться в контакте, нет. Поэтому лучше опоздать, не прийти, где-то заплутать, что-то забыть. Все эти формы маскировки как раз способствуют тому, чтобы избежать преконтакта, столкновения с самим собой.
Можно делать всё что угодно. Спектр пограничного поведения удивительно богат: иногда он напоминает вполне нормативное поведение, иногда — психотическое. Но всё это делается ради одной цели — уйти от себя. Потому что встреча с собой, с данностями бытия, которые определяют мою жизнь, оказывается невыносимой.
Это работа с рамками, структурой и безопасностью. Когда у нас так много разговоров о рамках, мы столь же полярно и сильно о них заботимся: «Почему вы не начинаете лекцию?» — и столь же сильно эти рамки нарушаем. Возникает вот такая ситуация.
Пограничные клиенты, или люди, которые любят устраивать пограничные ситуации, всегда выглядят более сумасшедшими, чем являются на самом деле. Это важно понимать: степень интеграции и тестирование реальности у них не разрушены окончательно. Они нарушены, но не разрушены. При некотором усилии такие люди способны удерживаться в усилии и могут быть вполне партнёрскими в терапевтической работе — в отношениях терапевта и клиента.
Поэтому не нужно пугаться, думать, что всё совсем плохо и безнадёжно, что остаётся только взять человека на руки и пожалеть. Этого делать не надо. Взрослая часть сохранена, но привычно утрачивается. Эти клиенты выглядят более сумасшедшими и более нарушенными, чем они есть.
И ещё один момент, связанный с предыдущим: с такими клиентами необходимо очень чётко соблюдать границы и рамки, ни в коем случае не поощрять нарушение собственных границ как терапевта. Когда к вам обращаются в неурочное время, звонят среди ночи, пишут устрашающие СМС, пытаются выбить из-под вас стул психотерапевта, важно удерживать рамку.
