Ещё одно искусство — это работа в сторону лучшего знания, большей осознанности того, что у человека есть. В любом случае это сообщение о важности информированности и осознанности, о важности естественных границ адекватной идентичности. Если бы царь Эдип был информирован о реальном положении дел, трагедии бы не было. Была бы очень неприятная история ребёнка, от которого отказались настоящие мать и отец и которого драматическим образом куда-то отдали. Это была бы неприятная, но вполне реальная идентичность.
В нашей жизни идентичность тоже может нарушаться разными способами, и восстанавливать её часто бывает неприятно. Человек фантазирует о наличии или отсутствии у себя каких-то характеристик, а в психотерапии иногда приходится сообщать ему, что фантазия, которой он себя стимулирует двигаться дальше, вряд ли осуществится. Просто этого не будет. Такие переживания, конечно, неприятны.
Для меня неожиданным оказался опыт присутствия на постановке «Царя Эдипа» в греческом театре — в реальном греческом театре, как это было устроено изначально. Трагедию я читал, но театральное разыгрывание открыло чувства, которые в книге не так очевидны. В книге всё-таки остаётся больше логического, а эмоциональность оказывается вторичной. В театральном процессе эмоциональность захватывает сильнее.
Самым интересным было острое чувство жалости. Как будто цель этой драмы — привести всех сидящих в зале, а их там были тысячи или десятки тысяч, к синхронному переживанию жалости. И именно это переживание оказывается лечебным по отношению к проявлениям Эдипова комплекса. Обнаружение жалости и в себе как в терапевте, и у клиента помогает выйти из такой ситуации. Это чувство, которое выражается словами: «Бедный, бедный царь Эдип», — стало для меня важным эмоциональным выходом из ловушки.
Другой выход, другое чувство, альтернативное желанию убийства, — благодарность. Тот же импульс, который влечёт к убийству, в другом направлении может влечь к выражению благодарности. Поэтому тревожным людям часто небезопасно принимать благодарность от других: импульс всё равно распознаётся как агрессивный, и хочется избежать её выражения или как-то от неё защититься.
Вообще история царя Эдипа и эдипова ситуация — это очень богатая система процессов и отношений, которые драматически часто встречаются и в терапевтических ситуациях, и в жизни людей. Человеку бывает трудно найти из них выход. Они возникают и в отношениях терапевта с клиентом. Иногда очень удобно свести эти отношения к диаде: чтобы клиент не говорил ни о ком другом, а говорил только о наших отношениях. Но, на мой взгляд, это чрезмерный регресс, попытка убрать третьего. А третий всё время появляется: как коллега, которому интересно, что происходит в работе; как супервизор на интенсиве; как любое третье лицо. Диада не может оставаться единственной формой отношений — всё равно приходится переживать появление третьего.
Есть люди, которые постоянно строят диадические отношения: сейчас у них контакт с одним человеком, потом они поворачиваются к другому — и уже контакт с ним. Но это создаёт странную, не очень понятную ситуацию. В диаде проще и, кажется, безопаснее: через слияние можно пережить очень многое. Однако границы там почти всегда нарушаются. Для границ как раз полезен третий, потому что его позиция позволяет заметить, что два человека различаются. Когда третьего нет, возникает стремление слиться. Втроём слиться гораздо труднее.
Конкуренция, конечно, тоже есть. Если говорить о развитии мальчиков, отмечают период инструментальной и период идеологической конкуренции. Ранний подростковый возраст — это попытки конкурировать инструментально: лучше бегать, ездить на велосипеде, ходить на лыжах, что-то делать руками, схватить молоток. Затем наступает период идеологической конкуренции, хорошо описанный многими авторами: «В пятнадцать лет я думал, что мои родители полные идиоты, потом они стали умнеть, а к сорока годам катастрофически поумнели». Это вполне интеллектуальная ситуация.
Важно помнить, что эдипова ситуация развивается не только в одну сторону, но и в другую. Она может начинаться с испуга матери за жизнь и здоровье мужа. Тогда мать не выдерживает напряжения другой роли и предпочитает женскую роль материнской. Об этом, по сути, другая трагедия, «Вакханки», которую я упоминал. Там мать во время танцев, посвящённых Вакху, убивает сына, отрезает ему голову. Сын — царь города-государства — возмущён тем, как женщины ведут себя на этих праздниках, и пытается за ними подглядывать, не присоединяясь к празднику, а осуждая сексуальность.
В этой трагедии заложено предупреждение матери: если ты слишком женщина, это разрушает твоих детей. В мифологии как будто постоянно поддерживается идея о невозможности выдержать напряжение двух ролей. Современному человеку, возможно, сложнее: мы пытаемся удерживать две роли, а то и больше. Поэтому жизнь невероятно усложнилась. Идентичность не собирается сама собой; она может становиться богаче, но её трудно собрать. Это большая работа, для которой нужны время и специальные действия.
Наверное, в этом одна из причин значимости профессии психотерапевта. Это человек, который может знать о моих разных идентичностях, связывать их друг с другом, помогать в них разбираться. Если обсуждать это с кем-то, кому нужна только одна моя роль, такое связывание становится невозможным.
Интересна и тема наказания царя Эдипа. Его наказание очень странное: он сам ослепляет себя, чтобы направить куда-то собственную агрессию, а затем следует всеобщее изгнание. В каком-то смысле изгнание из родительской семьи — оборотная сторона эдиповых переживаний, которые в определённый момент становятся сложными и непереносимыми.
Можно ли по-доброму уйти из родительской семьи? Это интересный вопрос. Возможно ли, чтобы все участники этого ухода обошлись без крови? Или необходима община других взрослых, которая может провести человека через эту категорию инициации? Здесь скорее стоит говорить не о рецептах, как избежать сложности, а о самих сложностях и о необходимости быть в этом месте аккуратными. В общем, это нормальный путь. В некоторых случаях конфликт может становиться способом стать героем: символически убить мать, уйти — и тем самым поддержать свою героическую идентичность.
Не знаю, что лучше: более раннее яркое проявление конфликта или его позднее возникновение. Возможно, раннее проявление оказывается более безобидным, но всё равно в какой-то момент эдипов конфликт выйдет наружу. Его можно объяснять по-разному, можно не принимать, можно находить другие способы различения — например, спорт. Но если есть семья, конфликт и сепарация всё равно остаются важной частью отношений.
У психотерапевта тоже бывает период, который можно описать как негативный перенос, но одновременно как период сепарации клиента от терапевта. Агрессия, возникающая в нём, и всё остальное оказываются важны. Если это пережить, может обнаружиться следующий, продуктивный период. Так легче относиться к происходящему, чем каждый раз воспринимать его как окончательное и чрезмерно серьёзное.
Вокруг Эдипова конфликта важна и конкурентность. В эдиповом варианте конкуренция — это попытка занять место, а значит, одновременно и признание ценности этого места, своеобразное уважение к нему. Поэтому как психотерапевта меня такая конкуренция поддерживает. Если в группе кто-то со мной конкурирует, значит, моё место не такое уж плохое.
Пожалуй, самое сложное в этой работе — самому не регрессировать в страх перед жизнью. Это особенно трудно в реальных отношениях с авторитетами и в отношениях с теми, кто следует за тобой. Авторитеты обязательно поднимают конкуренцию. Но я знаю среди коллег людей, у которых есть большой страх перед «детьми», то есть учениками, теми, кто идёт следом. Когда люди, которых они обучают, подрастают, появляется сильное желание их, выражаясь языком царя Эдипа, убить, как-то зачахнуть, не дать им развиваться.
Есть ещё одна интересная вещь, которая мне до сих пор не очень ясна. В тексте трагедии об этом немного сказано, но когда её играют реальные люди, особенно важны переживания царя Эдипа в момент, когда он обнаруживает всю ситуацию. Это похоже на переживания клиентов, когда они узнают нечто, чего узнавать не хотелось бы: что-то вытесненное, бессознательное. Защиты существуют, но что происходит в тот период, когда это содержание всё-таки появляется? Что с ним делать? По крайней мере, ясно, что это травма.
Если рассматривать присутствие тысяч людей на представлении и их увлечённое восприятие трагедии с точки зрения травмы, особенно важен сам факт совместного переживания этого события. Однако в нашей истории это могла бы быть и вторичная травматизация. Человек рассказывает об этом именно для того, чтобы наконец покончить с прежней идентификацией, которая продолжает цепляться. Это похоже на зеркальную технику, уменьшающую фантомные боли: что-то проделывается, и тогда человек понимает, что руки уже нет, что одной руки теперь достаточно и это нормально. Другого уже не будет.
В идее отказа от травматизации особенно заметен нелёгкий процесс старения. Старение — это утрата чего-то, а затем интеграция этой утраты. Люди пытаются всячески с этим бороться, не принимают свою реальность, реальный возраст, реальные возможности. И чем дольше они их не принимают, тем хуже им. Это постоянная борьба с фантомными болями по поводу того, чего уже нет и уже не будет.
Пока не примешь то, что есть, ничего нового не получится. Пока не признаешь реальность, не войдешь в новое. Поэтому молодо выглядеть не получится, а получится выглядеть молодящимся. Это совершенно разные вещи. Здесь важна инициация, но культурно у нас её как будто нет.
Недавно у меня была работа на эту тему с клиенткой, женщиной, которая сейчас находится в возрасте сеньоры. В латиноамериканской, испанской культуре сеньора — это вполне определённый образ, образ поведения и определённая позиция. В разных культурных периодах возраст понимается по-разному, но в целом это примерно от тридцати-сорока до шестидесяти лет; это возраст уважения, часто связанный с материнством. А у нас с этим плохо: либо девушка, либо бабушка. Третьего как будто нет. Поэтому страшно перестать быть девушкой: кажется, что сразу перевалишься куда-то почти в старость.
Мне понравилось описание этого как эдипальной ситуации: не как этапа развития, который проехали и забыли, а как ситуации, которая периодически возникает. Выйдя из неё в одном качестве, человек всё равно возвращается в неё через другую дверь, уже в иной жизненной ситуации. Иногда пропадает период, когда нужно было побыть нормальным подростком, как-то прожить это время, в том числе конструктивно ненавидеть. Человек его как будто пропускает.
Или, например, в детском и подростковом возрасте у мальчика уходит отец. Это часто бывает, и само по себе не катастрофа: кто-то должен уйти, чтобы мальчик не оказался тем, кто должен уйти. Но мальчик остаётся с мамой, и на него падает большая взрослая женщина. Она может отчасти пользоваться им как мужем или, наоборот, избегать пользоваться им как мужем, что тоже становится слишком значимым. В любом случае это трудность, которую приходится преодолевать. Осложнение — ещё не смерть, всё это вполне можно прожить, но важно узнавать условия, в которых человек формировался.
Именно поэтому, хотя терапии вроде бы мешает уход от «здесь и сейчас», я всё-таки стараюсь узнавать историю: что было. Очень важно иногда позволить себе удивиться тому, что было. Энергия такого удивления важна для самого человека. Я больше работаю на любопытстве, чем на одном сочувствии. Не столько: «Как же вам больно», — сколько: «Как же вы так делаете? Как у вас так получается? Вместе должно было бы быть одно переживание, а у вас возникает другое. Как это получилось?» Для меня это лучшее топливо в работе. Простое сочувствие — хорошая вещь, но оно не всегда достаточно чёткое.
Мы действительно оказываемся в сложных ситуациях, как и наши родители. Например, был клиент, который жил с бабушкой: двухкомнатная квартира, мама с младшим братом в одной комнате, он с бабушкой в другой. Там возникало буквальное прислушивание к жизни взрослых. В старом анекдоте семья живёт в одной комнате и все спят на одной большой кровати, потому что так теплее. Когда отец пристаёт к матери и на кровати начинается возня, кто-то из старших детей спрашивает, что происходит. Это смешно как анекдот, но сама ситуация, конечно, непростая.
В случае, о котором я говорил, клиент спал отдельно, но комната была шесть метров и в ней стояли две кровати. Главное, что всё это вплетено в ткань отношений. Например, девочка с раннего возраста может быть очень активно включена в сексуальную жизнь матери: отец периодически в рейсе, у матери есть любовник, с которым она ездит вместе с девочкой. Девочка оказывается сильно включённой в эту жизнь, и понятно, что это не может пройти без последствий. В голову ребёнка попадает то, чего там быть не должно, просто потому что это не дело ребёнка. Отношения взрослых людей — не его дело; у ребёнка есть свои отношения.
Иногда человек резко узнаёт о проблемах своих родителей, и тогда происходит быстрая смена позиции: ещё ребёнок — и вдруг как будто полноценный взрослый. Если пытаться думать из позиции пятнадцатилетнего, здесь можно увидеть два вектора. С одной стороны, очень ясно, что взрослые люди рассказывают тебе о том, как им жить и что с ними происходит. С другой стороны, мы и сами пытаемся жить идеальнее, но всё равно не получается.
Мы стараемся разбираться с обстоятельствами, реагировать на них, как-то обходиться с программами, которые словно установлены у нас в железе. Эти программы разные и противоречат друг другу, потому что пришли из разных культур. Одна программа — из одной культуры, другая — из другой, третья — ещё откуда-то, и они никак не соотносятся. Как соотносятся, например, равноправие женщин и требование, чтобы обязательно работал муж, а жить надо было на его деньги? Есть множество таких странных требований, которые конфликтуют между собой. Как в этом вообще находиться — сложно сказать. Но и без программ невозможно.
В религиозной жизни, кажется, с этим проще: есть программа, которую тебе рассказали, написали, как правильно. В этом смысле Коран может казаться самым опасным, потому что там очень чётко расписана жизненная программа. С Библией сложнее: существует даже список всех типов браков, которые в ней встречаются, и среди них нормальные не очень обнаруживаются. Ветхий и Новый Завет к тому же несколько противоречат друг другу. Коран на этом фоне выглядит проще: всё определено. Но эта простота и ужасна.
В результате вера распространяется, растёт количество людей, которые в неё включены, и это пытаются тормозить войнами, дискредитациями и прочими способами. Нужна ли вера — не знаю. Мне трудно сказать, потому что я не умею верить в программу. Для меня это невозможно. Наверное, в этом смысле я как программист по отношению к геймеру: геймер верит, а я вижу, что есть просто такая программа, она записана определённым образом, столько-то весит, и чтобы получить определённый эффект, нужно проделать столько-то работы. Это просто разные отношения.
Я, может быть, был бы рад во что-то поверить, но не могу. И в то, что неверие позволяет больше, я тоже не особенно верю. Такие вот сумбурные соображения.
