Но я в это время, кажется, оказался в этой теме довольно плотно, наверное, где-то на год. Потому что оказалось, что там гораздо больше интересного, чем я предполагал раньше. И вообще тема, которая относится к эдиповому конфликту, к эдиповому, в кавычках, комплексу, как это называли, вообще к целому комплексу вещей, связанных с мифом об Эдипе и с тем, как он дальше осознавался в психотерапии, культуре и так далее, оказалась намного шире. Поэтому я и хочу рассказать несколько позиций. Но это не значит, что у меня есть какая-то ясная точка зрения от начала и до конца, относящаяся к этому направлению, потому что это огромное направление. По крайней мере, есть несколько вещей, которые очень важны для гештальт-подхода, для гештальт-терапии.
И здесь есть несколько важных постулатов. Один из них для меня особенно важен в области гештальт-терапии — это реализм. То есть то, что есть реальность, есть какие-то события, что-то, что происходит в реальности. И это происходящее потом отражается в фантазиях, в литературе, в психике людей, еще где-то, но прежде всего это нечто, что происходит в реальности. И второе — это то, что называется релятивизмом, то есть в этой области нет одной правильной точки зрения. Есть много точек зрения. И если вы посмотрите литературу, относящуюся к эдиповому конфликту, к тому, что относится к эдиповому комплексу, то обнаружите очень много разных взглядов.
Например, такой вопрос: а в каком возрасте это у человека начинается? Я сейчас не буду приводить разные справки, но разные авторы обозначают разные возраста для начала этих переживаний. Потому что то, что касается сути эдипового конфликта, так, как это выглядит сейчас в большинстве психодинамических теорий, — это, по сути, появление третьего, вообще появление третьего. Потому что люди обычно хотят регрессировать в диаду, в более простые и понятные отношения. Вдвоем легче, вдвоем лучше. А вот появление того самого третьего оказывается тем, что очень сильно нарушает порядок. И это вызывает реакцию маленького ребенка, относящуюся еще к возрасту очень генерализованных реакций, когда ненависть — это буквально желание убийства. То есть ребенок года-двух — это убийца, если бы у него была возможность, он бы убивал тех, кто ему не нравится, и разрушал бы то, что ему не нравится. Просто такой возможности нет, слава богу. И поэтому идея убийства — это некоторый первоначальный регресс.
Но поскольку порядка у меня сейчас не будет, и рассказывать я буду без особого порядка, давайте эту психотерапевтическую часть немного поставим на паузу и вернемся скорее к культурологической части. То есть к истории мифа об Эдипе, к тому, как этот миф описывался в разных местах, и к его роли в истории античности. Это, конечно, огромный пласт. Потому что то, что касается самой трагедии Эдипа, — это, во-первых, не одна трагедия, а целый сериал, если так можно сказать, потому что с Эдипом связаны и другие античные трагедии.
Например, «Антигона». Кто такая Антигона? Дочь царя Эдипа. И в этом смысле трагедия «Антигона» отражает тот же самый миф, только уже по-другому, как его дальнейшие последствия. Или трагедия «Вакханки», где тоже есть персонажи, переходящие из того же круга, из трагедии о царе Эдипе. Вообще сама по себе эта трагедия — одна из ключевых трагедий античного мира, когда театр, трагедия, такие произведения играли очень важную роль. Они каким-то образом синхронизировали идеи людей. Во-первых, потому что далеко не все умели читать. Во-вторых, потому что не было никаких других форм дистанционной синхронизации. Про интернет уж и говорить не приходится, но и радио, телевидения, ничего такого не было.
И происходила очень интересная вещь. На эти представления, которые давались в театрах, приходили люди как бы со всей территории Греции. И в этом смысле у них в головах синхронизировались, устанавливались некоторые программы. Если воспринимать человека в компьютерной метафоре, то его биологические особенности — это, как говорят, железо, а на это железо должны ставиться программы: что будет, если так, а что будет, если иначе, и так далее. И, собственно, культура эти программы так и устанавливала. В этом смысле она синхронизировала жизнь людей. Потому что нужно было обозначить некоторые вещи, которые являются чисто культурными и никак не являются биологическими.
И одной из первых таких культурных вещей является инцестуальный запрет. Потому что биологически его нет. Есть известный пример: женщина обращается к ветеринару и говорит, что у нее кошка забеременела неизвестно от кого, чуть ли не от святого духа. Ветеринар приезжает, видит рядом кота и говорит: ну вот же кто. А хозяйка отвечает: как это возможно, это же ее сын. Но кошки про это не знают. Ни кошки, ни собаки, ни какие-то другие животные. И в этом смысле инцестуальный запрет — это именно культурный запрет. Его и потребовалось внедрять в головы людей специальным образом.
И что интересно: трагедия «Царь Эдип» начинается с того, что город Фивы страдает от чумы, от всяких бедствий. И за ответом обращаются к оракулу: что же такое, почему это происходит? И оракул передает следующую информацию: все это из-за того, что не наказано злодейство. Какое злодейство? Убийство. Там нет ни слова про инцест. То есть то, что касается инцестуальных вещей, богов не интересовало — ни по трагедии, ни по мифам. А интересовало убийство. А потом уже в переложении этого мифа в головах психотерапевтов, в головах людей главным стал инцест. Хотя инцест — это пустяк в сравнении с отцеубийством. Потому что основная проблема этой трагедии — именно отцеубийство.
И в этом смысле некоторые авторы, например, описывают Библию, точнее Новый Завет, как ту же самую трагедию царя Эдипа, только наоборот: когда не сын убил отца, а отец убил сына во имя мира. Есть и такое описание. И тем самым как бы примирил эту эдипальную проблему, этот эдипальный конфликт, как бы остановил его. Потому что в этом вообще нет ничего такого, кроме огорчения. Возьмите, не знаю, Ивана Грозного, который убивает своего сына на картине, или еще что-то подобное. Такое бывает. Наоборот, в эту сторону бывает. Но это уже всякие культурологические шуточки. Не обязательно в них слишком углубляться.
Для меня важно другое: что, собственно, в этой идее Эдипа действительно было гениального у Фрейда. Когда Фрейд впервые, по-моему, еще в письме, упоминает выражение «Эдипов комплекс» — это 1897 год, письмо к его другу, берлинскому врачу Вильгельму Фрису, — он как раз связывает между собой два элемента: мифологический и психологический. И он обозначает этот миф как миф, в котором очень много символизма, и это действительно очень интересно. Это и программы по поводу преступления и наказания, и по поводу тех запретов, которые трудно преодолевать, и многое другое.
Но для меня здесь важно с точки зрения гештальт-терапии, что в этом мифе, видимо, фокусируются какие-то очень важные принципы. И самый первый важный принцип, который там фокусируется, — это, собственно, отказ от идеи убийства. Отказ от идеи разрушения, отказ от идеи убийства впервые появляется тогда, когда ребенок вообще проявляет какую-то собственную самостоятельность. Когда он действительно может что-то разрушить, что-то нарушить, быть злым, быть разрушительным для окружающих. И дальше как-то с этим справляется.
Конечно, очень важно, как он справился с этим первый раз, но не так важно, почему именно так. Потому что он справляется с этим все время. То есть дальше по жизни эта идея убийства выскакивает первой в целом ряде случаев: разрушу, уйду, убью себя, убью другого, еще что-нибудь. И дальше вопрос в том, как человек справляется с этой идеей. Это тоже связано с многочисленными работами про эдипову ситуацию: она повторяется. Это не так, что один раз решили, и дальше у вас с жизнью все прекрасно. Нет. Штука в том, что мы в эту ситуацию попадаем периодически. И каждый раз как-то ее решаем. Просто если мы ее уже один раз решили, то дальше нам проще.
А если у нас есть какая-то привычная ошибка, то эта привычная ошибка — это какое-то частичное решение. Например, от убийства я отказался, но при этом сохранил это желание внутри себя. И тогда моя энергия оказывается как бы разорвана на два потока. Один поток продолжает испытывать разрушительную ненависть, а другой каким-то образом с этим справился. И дальше мне нужно как-то опять это свести вместе, за что-то заплатив. То есть то, что касается эдипового конфликта, эдиповой ситуации, для меня в первую очередь — это отказ от идеи убийства, который постоянно повторяется.
Дальше: в адрес кого этот отказ первичен? В адрес вот этой самой третьей фигуры, которая начинает конкурировать со мной, например, за внимание мамы, за внимание человека, который обо мне заботится, за внимание человека, который мне нравится, и так далее. То есть я хочу третьего уничтожить и остаться вдвоем. Это некоторое постоянное желание, с которым довольно трудно справиться, и оно постоянно возникает.
В этом смысле то, что касается этического осуждения триады, представления о том, что триада — это нехорошо, мне кажется ошибкой людей, которые плохо справились со своим эдиповым комплексом. Потому что они же потом пишут тексты, учат других, и это тоже влияет. Мне кажется, что на это можно смотреть по-разному. То, что называется триангуляцией, — это не плохо, а просто следующий уровень сложности. А потом может быть еще уровень сложности, и еще. Просто иногда бывает очень удобно отказаться от большего уровня сложности в пользу более близких отношений, связанных со слиянием.
И в этом смысле в этом мифе есть две точки. Одна точка — это отказ от убийства. А вторая, несколько слабее, — это осуждение кровосмесительных, инцестуальных отношений. И здесь, конечно, все гораздо сложнее. Гораздо сложнее потому, что это действительно в первую очередь запрет культуры, а уже во вторую очередь запрет, который объясняется какими-то генетическими нарушениями и так далее. В первую очередь это все-таки запрет культуры.
И в этом смысле то, что касается сдвига желания близости в диаде к сексуальному началу, многие авторы современной психоаналитической литературы трактуют скорее как регресс к отношениям слияния через сексуальность. И в этом смысле инцест является скорее регрессивным действием. То есть когда через сексуальные отношения я как бы восстанавливаю близость, которая была утрачена в детстве. И в этом смысле сексуальность играет уже гораздо меньшую роль, чем сама возможность остаться в этих близких отношениях. Она сама по себе не так ценна, а ценна скорее как способ сохранить эту близость.
Потому что выходить для удовлетворения сексуальной потребности во внешнюю среду опасно: неизвестно, как там что сложится. А тут уже есть люди, понятно, что не обидят, понятно, как с ними быть, и так далее. То есть на самом деле то, что касается инцеста, как его описывают разные авторы, например Штольц, связано скорее с небезопасностью, с первичной небезопасностью, и с попыткой вернуться в безопасную ситуацию. То есть связано с тем, что обеспечение безопасности на первом этапе не было проведено достаточно успешно. И в этом смысле сексуальная часть эдипового конфликта является симптомом того, что с безопасностью что-то не так.
Конечно, мы можем обсуждать и биологический инцест. Но по моему опыту работы — а у меня было какое-то количество случаев людей с биологическим инцестом, с которыми я работал, — я могу сказать, что биологический инцест гораздо легче переживается, чем психологический. То есть когда есть сексуальное возбуждение, но оно при этом никак не удовлетворяется, а скорее игнорируется, и отношения между двумя взрослыми, из которых один является родителем, а другой ребенком, переводятся в какую-то как бы не сексуальную фазу. Это гораздо хуже для психического развития человека.
Потому что с биологическим можно разобраться. Это можно остановить. А психологическая часть гораздо больше разрушает и нарушает жизнь человека. Скажем, если мама спит вместе с ребенком. Понятно, когда это младенец. Но если это продолжается в два года, в пять, в шесть, в семь, в восемь, в десять, в двенадцать, в четырнадцать, в шестнадцать, в восемнадцать, в двадцать пять, в тридцать, то где-то к тридцати годам становится понятно, что те безумные импульсы, которые у них возникают, — а это нормальный биологический процесс, как у того кота, организм не в курсе про родственные отношения, — потом приводят к тому, что такой человек обнаруживается в психиатрической клинике. Потому что часть реальности начинает игнорироваться, поскольку ее приходится игнорировать.
И здесь опять трудно развести причину и следствие. Неизвестно, что из этого что. Вероятнее всего, это не является причиной, а является следствием того, что маме и сыну трудно обеспечить безопасность сына, потому что ему тревожно. Может быть, мама сама тревожная. В общем, образуется какая-то драматическая ситуация, которая потом развивается дальше. Мы, конечно, можем сказать, что ветер от того, что деревья качаются, но тут трудно сказать однозначно. Все это действует в едином комплексе.
И еще, пожалуй, одно, что важно для любого симптома. К симптоматике я привык относиться с уважением, потому что симптом — это выход из трудной ситуации, лучший выход из трудной ситуации, который нашел человек в данный момент. И поэтому, прежде чем этот выход перечеркивать и говорить: вот это все от того-то, — нужно исследовать ситуацию. Если человек таким образом выходит из ситуации, значит, это действительно непростая ситуация. И вот так, с ходу, решить ее и предложить ему какой-то другой, еще лучший выход оказывается очень сложно.
То, что я вам сейчас рассказываю, — это поздний психодинамический взгляд на Эдипов комплекс. Потому что в течение долгого времени, и вы до сих пор можете найти большой пласт литературы на эту тему, Эдипов комплекс понимался как некое образование, которое возникает на фаллической стадии развития ребенка. То есть когда, например, мальчик начинает конкурировать с отцом за маму. И дальше это явление как-то преодолевается, после чего человек живет счастливо. Это была старая идея. И она, конечно, совершенно не годится для гештальта.
Потому что, в общем, то, что прошло, то прошло. Нас интересует не то, как оно тогда было, а то, как оно сейчас помнится. Как человек сейчас помнит, как он сейчас рассказывает про то, что было когда-то. Такая трактовка комплекса для гештальт-терапии совершенно не подходит. А вот если понимать это как некое постоянное испытание, которое человек переживает, сталкиваясь, например, с авторитетом, особенно с важным для себя авторитетом, тогда это становится гораздо более живым и актуальным.
Например, для меня чувство восхищения и чувство благодарности могут содержать в себе и желание убийства тоже. И в этом смысле обратите внимание, как часто мы ищем обстоятельства убийства, смерти писателей или других фигур, на которых равняемся. Нас почему-то так сильно занимают эти фигуры, потому что в этих отношениях возбуждается очень много энергии, очень много всего поднимается. И мне кажется, что культурологически это вообще очень важно и для нашей территории, для пространства, которое все равно во многом построено по патриархальной модели, где есть царь-батюшка. И там, где есть такой царь-батюшка, одновременно возникает и желание его убить. Не потому, что он хороший или плохой, это не так важно. Просто это то, что постоянно получается. Как только возникают какие-то авторитеты, против них сразу же идет атака.
Вообще это есть во всем мире, но похоже, что у нас это очень мало осознается. Эти определенные эдипальные импульсы влекут нас к атакам. Наверное, если бы я сам их не испытывал, я бы про них не рассказывал. В этом смысле я мало от вас отличаюсь. Мы все в одной лодке. А дальше вопрос в том, что мы с этими импульсами делаем, куда мы можем их девать, как с ними обходиться.
И здесь важный пункт — с чего все начинается. Если мы обращаемся к мифу про царя Эдипа, то вообще-то все начинается с того, что матери Эдипа становится известно от предсказателя: этот ребенок принесет много бед, убьет отца и навлечет несчастья на город. Я поэтому и говорю о разных версиях мифа, потому что миф — образование полужидкое: когда его пересказывают и фиксируют, он то так звучит, то немного по-другому. В некоторых версиях мать делится этим с отцом ребенка, в некоторых — нет. Но в любом случае начинается все именно с этого.
С целью уберечь Лая от Эдипа она нанимает пастухов, или, в другой версии, стражника, которые должны убить ребенка. Но пастух все-таки не убийца. Поэтому он просто связывает ему ноги и оставляет его в лесу. А потом в этом лесу его находят люди из бездетной царской семьи соседнего города-государства, которые как раз страдают от отсутствия ребенка, и начинают растить его как своего. Ну и дальше история развивается.
То есть на самом деле все начинается с испуга родителя. С испуга матери по отношению к ребенку. И это еще одна сторона вопроса — сторона, связанная с отношениями родителей и с тем, что происходит между ними и ребенком. Сегодня мы это отчасти затрагивали. Понятно, что я всегда говорил: работа ребенка — быть миленьким, улыбаться, делать «уси-пуси», тянуться ручонками. В общем, задача ребенка — как-то понравиться маме и другим взрослым. Если он эту работу плохо выполняет, как, например, дети-аутисты, это плохо заканчивается. Понятно, что это работа.
Но есть и вторая сторона этой работы, которая заключается в том, что мама тоже хочет понравиться ребенку. И папа хочет понравиться ребенку. И это еще одна сложная сторона вопроса. В этом плане миф об Эдипе и сама Эдипова ситуация — это некоторый конструкт, некоторый гештальт, в котором мы периодически оказываемся.
А когда мы в нем оказываемся? Когда появляется кто-то третий. И когда у нас возникает большой соблазн этого третьего уничтожить и вернуться к отношениям вдвоем. И в этом смысле речь не о том, что есть какие-то плохие люди, которые уничтожили третьего. Нет. Но за это приходится платить ухудшением. Уничтожая какие-то дополнительные возможности, какой-то дополнительный рост, я прихожу к определенной социальной стагнации. Я могу это компенсировать, развивать что-то в другом месте, но там, где я плохо справляюсь с этой ситуацией, жизнь начинает подвергаться той самой чуме, которой подвергались Фивы.
То есть триада сложна, но похоже, что ее периодически нужно выдерживать, уметь выдерживать. А потом уже двигаться дальше — к четверке, пятерке, к более сложным конфигурациям. Если же я этого не выдерживаю, то социальное окружение вокруг оказывается пораженным этой чумой. И то, что я делаю, оказывается в изоляции. А от этого само качество жизни усложняется, нарушается. Получается, что, вроде бы делая что-то хорошее, слепляясь в близости с одним человеком, я на самом деле что-то уничтожаю.
Поэтому здесь важно иметь возможность выдерживать Эдипову ситуацию и находить из нее неубийственный выход. Скорее речь именно об этом.
