В гештальт-терапии постепенно развивается такое понятие, как теоретическое поле терапии. Я подумала о том, что слово «ядро», наверное, не совсем правильное, потому что речь все-таки не о ядре, а о некоторых характеристиках структуры. А поле — это то, что находится в развитии, то, что всегда актуально, является результатом взаимосвязанных множественных факторов, каждый из которых определяет развитие поля, принадлежит полю и подчиняется его законам. Поле всегда заряжено определенными силовыми линиями, напряженными темами, какой-то побудительной ситуацией или дирекционной ситуацией, требующей завершения и ставящей множество вопросов. То есть поле — это то, что развивается, а не то, что стареет. Это то, что современно нам, всегда актуально, всегда движется, всегда взаимосвязано и всегда так или иначе выталкивает какие-то фигуры из фона в качестве определенных вопросов, которые надо решать.
Так что если попробовать говорить о теоретическом поле гештальт-терапии, то, конечно, я предпринимаю достаточно рискованную попытку. И еще раз оговариваю, что персональная сборка этого у всех своя. Я расскажу о той персональной сборке, которая есть у меня, для того чтобы побудить вас поразмышлять над этими вопросами, чтобы эта персональная сборка у каждого так или иначе отразилась в понимании того, что вы делаете, когда осуществляете свою практику, опираясь на теорию гештальт-терапии.
Когда я смотрела название конференции по гештальт-терапии, я подумала о том, что для меня, наверное, важнее всего вот что: прежде чем от чего-то отказываться, нужно что-то знать. Мы можем, конечно, бросаться в эту борьбу за чистоту рядов, но вообще-то хорошо бы знать то, что мы знаем именно как гештальт-терапию. И для меня это, по-моему, основной фокус внимания на этой конференции. Это какая-то связка всех концепций.
Когда я начинаю рассказывать о том, что такое теория гештальт-терапии, я обычно понимаю, что для меня это как тот зал, по которому никак не могла пройти Алиса в Стране чудес, заглядывая через маленькие и большие двери. Надо было съесть пирожок, выпить из бутылочки, еще что-то сделать, чтобы наконец попасть туда. Но так или иначе, через какую бы дверь мы ни взглянули, мы попадаем в это теоретическое единство, в целостность, в теоретическую взаимосвязанность базовых концепций гештальт-терапии. В этом для меня есть какая-то магическая скромность этой теории, которая действительно очень процессуальна, очень опирается на неопределенность и очень творческая в том плане, что она постоянно находится в развитии.
Мы не можем сказать, что теория гештальт-терапии уже сделана, что она застыла в какой-то точке своего создания. Эти базовые концепции давно нам известны, но, пересматривая их в контексте сегодняшнего дня, мы понимаем, что они обретают новый смысл и новое значение. Это значит, что новое рождается из отношения фигуры и фона. И в этом есть некоторая основа творчества, потому что можно пытаться что-то составить, придумать, сделать что-то искусственное, а гештальт-терапия опирается на философию реализма, она всегда базировалась на очень материальных принципах построения мира. Вообще-то в мире уже все есть, просто в каждый новый момент это то, что есть, связывается друг с другом каким-то новым способом, выталкивая новые фигуры, новые вопросы, новые проблемы, заряженные какой-то энергией темы группы, попадающие из жизни сообщества в наше групповое сознание.
Это могут быть проблемы и вызовы из общества нашему профессиональному сообществу, которые побуждают формироваться, например, целые армии терапевтов, работающих с пограничностью, или новая волна нарциссизма, и тогда появляется масса людей, уже умеющих работать с пограничной организацией и так далее. То есть все то, что происходит в мире, как-то отражается и в жизни нашего профессионального сообщества в целом. Поэтому, когда я говорю про профессиональное поле гештальт-терапии, я, конечно, понимаю, что оно существует в пространстве, которое можно увидеть как огромную динамическую группу, отражающую воздействия и влияния всего того, что происходит в общественном сознании, политическом сознании, в экономической жизни общества, в том, как развивается понимание людьми того, зачем они живут в этом мире.
И психотерапевты оказываются людьми, которые совсем не оторваны от тех людей, которые просто живут в миру. Они работают с этими людьми, поэтому на самом деле очень важно смотреть последние фильмы, последние постановки, слушать то, что происходит в спектре политических взглядов, смотреть на то, как обращаются с границами стран, народностей, национальностей и так далее. Просто потому, что в душе каждого человека происходит все то же самое. Он пытается обрести свою идентичность и целостность. И психотерапевтическое пространство — это специальное пространство, которое дает нам возможность замедлиться при сложности для того, чтобы понять, через какой механизм мы обретаем свою идентичность и где этот процесс в обретении может быть нарушен.
Когда я говорю про поле в гештальт-терапии, я действительно имею в виду такие характеристики, как связность, конкретная актуальность, понимание того, какими именно силовыми линиями все это заряжено. То есть процессуальный контекст, время, актуальность, осознанность, ответственность — это как раз основные ценности гештальт-терапии, на которые мы опираемся. И, конечно, очень важно здесь сказать о том, что само по себе введение этого представления о том, как все связано в некотором теоретическом поле гештальт-терапии, для меня связано с именем Курта Левина, создателя теории поля.
Курт Левин говорил о том, что на рубеже XX века, то есть, по сути, уже сто лет назад, сменилась большая психологическая парадигма, создав новую методологию, на которую мы сейчас все опираемся. И гештальт-терапия тоже опирается на эту методологию, на гештальт-психологию. Это та ситуация смены парадигм, когда ассоциативная психология сменилась гештальт-психологией. И это та ситуация, где познание сущности явления, идущее от Аристотеля и приводящее к бесконечным вопросам «почему, почему и почему», на чем строилась прежняя парадигма, изменилось на другой способ мышления — не аристотелевский, а, как говорил Левин, галилеевский способ мышления. То есть познание сущности явлений через понимание актуального механизма взаимосоответствия этих явлений в целом.
Это то, что можно определить как постоянно существующее, дрожащее, колеблющееся, реагирующее, постоянно развивающееся и актуальное поле. Это, конечно, очень интересное явление. И, наверное, попытка связать эти концепты, которую я сейчас предпринимаю, действительно довольно смелая, потому что я знаю, что очень часто, и я сама так делала, теория гештальт-терапии всегда рассказывалась через перечень каких-то тем. Иногда это выглядело так: вот мы рассказываем, например, теорию поля, а как она связана с теорией контакта? А как прерывание контакта связано с философией гештальт-терапии? А как то, что мы говорим про целостный процесс, энергетическую деятельность, и образ Пола Гудмана о том, что то, что у нас находится внутри, — это биология, а снаружи — география, как все это соотносится с границей контакта? А может быть, туда еще и агрессию, и сопротивление можно включить? И как же это все взаимосвязано между собой в целом в гештальт-терапии?
Вот я и пытаюсь показать, как это взаимосвязано, по крайней мере в моей голове. Но перед тем как показать, что это все взаимосвязано, мне хотелось бы перечислить некоторые параметры профессионального мышления. Важно не только говорить о предконтакте, контактировании, полном контакте и постконтакте. Важно увидеть, что вот эта прямая и вот эта линия — это, по сути, одно и то же. Что же это такое? Это, по сути дела, некоторая индивидуальная мелодия бытия человека. Это совершенно конкретная линия от точки к точке, процесс, движение — можно назвать как угодно. Но для меня это какой-то музыкальный образ, отдельная мелодия персонального человеческого бытия.
Когда мы рассказываем, например, такие понятия, как теория Self, то мы говорим о том, что есть Self как результат работы функций. Есть некоторое единое поле «организм — окружающая среда», где внутри биология, а снаружи география. Тогда Self, когда работает в модальности Id function, попадает в биологические закономерности. А Self, работающая в модальности Personality function, принадлежит как бы пространству географии, потому что именно из этого пространства географии в наш индивидуальный внутренний мир попадают разные вещи, идеи, желания, различные выборы, с которыми мы потом должны как-то соотноситься, формируя энергию выбора и Ego function, формируя конкретную кривую, которая относится к тому, что называется творческим приспособлением.
Если вспомнить старую работу Алексея Николаевича Леонтьева «Проблемы развития психики», он писал, что психика рождается при встрече потребностей организма с возможностями окружающей среды. Все то же самое. Пол Гудман, Курт Левин, Алексей Леонтьев приблизительно в одно и то же время формулируют одни и те же идеи по поводу того, что действительно мы движемся куда-то, встречаемся с потребностями, возможностями и ограничениями среды и так или иначе всегда формируем этот процесс. То есть так или иначе мы оказываемся феноменами границы.
И когда мы говорим про Ego function, тогда она у нас получается прямо как феномен этой границы. И очень интересно, что она получает информацию как от Id function, так и от Personality function. И каждая точка выбора — это некоторое усилие бытия в этом мире. Я не буду сейчас на этом отдельно сосредотачиваться, но никогда раньше я не рисовала, рассказывая теорию, вот таким образом. Только в каких-то недавних группах это началось: теория Self как действительно принадлежащая разным пространствам, где одна функция относится больше к биологии, а другая — больше к среде. И через эту теорию достаточно легко понять все потребности, о которых говорил Курт Левин: что действительно есть потребности как нужды и потребности как желания, то есть квазипотребности, которые приходят к нам извне.
Я не буду сейчас подробно рассказывать всю теорию гештальт-терапии. Я просто показываю некоторую связь концепций. Если вы, например, посмотрите на некоторые вещи, то увидите: контакт, граница контакта, поле, организм, окружающая среда, теория поля Курта Левина, осознавание, awareness и функция Ego. Что значит awareness? Awareness — это возможность заметить себя, обнаружить себя. Это некоторое чувственное осознавание, возможность очнуться. Очнуться для чего? Для того, чтобы при встрече потребности организма с возможностями окружающей среды действовать как-то в своих интересах, но при этом опираясь на реалистичность, оставаясь адекватным, тестируя эту реальность.
Потому что периодически все мы оказываемся слегка неадекватными. У нас происходят какие-то выпады функций. И вот эта кривая, которая выглядит как встроенное построение, вдруг делает нас в какой-то момент достаточно психотическими в своем отреагировании, импульсивными, очень не думающими, а аффективными, заряженными и несущимися на потоках аффективных чувств. Или вдруг в этот момент мы успокоились и выпали в невроз, и тогда Personality function в большей степени начинает определять нашу жизнь. То есть мы пользуемся старыми клише, старыми адаптивными механизмами, перестаем быть творческими, включаются разнообразные формы прерывания контакта, разнообразные механизмы сопротивления.
И когда эти вещи выравниваются, то происходит это не за счет того, что кто-то приходит и говорит нам: «Ты поступил неправильно, давай возвращайся». Это происходит за счет awareness. Awareness как основа творческого приспособления, как основа чувствительности к тому, что происходит со мной в этом движущемся мире. Я развиваюсь, и этот мир развивается. И единственное, на что мы можем как-то опираться, — это на чувствительность, для того чтобы возвращать мелодию своего бытия, когда мы берем какую-то фальшивую ноту в своем существовании. Мы, как правило, чувствуем стыд. Можно ломать рояль, а можно вернуться к роялю и сыграть мелодию заново.
И я думаю, что какие-то неудачи, какие-то ошибки, какое-то наше несовершенство делают нас живыми, осознающими, по сути дела создающими некоторую пружину напряжения незавершенной ситуации. Мне кажется, что именно благодаря тому, что мы несовершенны и не во всем всегда удачно сразу находим хорошее решение в этом пространстве неопределенности, которое и описывает творческое приспособление, у нас появляется возможность развиваться. Потому что неудача — это незавершенная ситуация. Неудача создает напряжение, она стремится быть исправленной, если человек в состоянии очнуться и эмоционально пережить это больше в зоне любопытства, чем страха.
И мы все находимся в этой ловушке между страхом и любопытством. Когда страха очень много, включаются какие-то старые приспособительные механизмы. Когда больше любопытства, мы начинаем что-то искать. Когда нового слишком много в нашей жизни, то кажется, что этого хочет от нас кто-то другой, и мы испытываем переживание насилия. Поэтому, когда мы оказываемся в процессе творческого приспособления, по сути дела, это тот процесс, который может быть назван процессом чувствительной реальности себя в постоянно изменяющейся человеческой ситуации и чувствительности к тому, что есть ситуация других людей.
Потому что если мы находимся все-таки в пространстве этически заряженном, человечески заряженном, то реальность мы не найдем вне других людей. И для этого нам требуется понятие диалога. Потому что то, что есть «я», я могу узнать только от другого человека, потому что у вас больше информации, чем у меня. И то, что я вижу благодаря тому, что я дифференцирую этот мир, исходя из моей личной истории, вы дифференцируете этот же мир совершенно по другим основаниям, исходя из своих личных историй. Вы выделяете из фона другие фигуры, и я могу узнать что-то новое об этом мире от вас. Но я никогда не узнала бы этого, не обращаясь в пространство диалога.
И все это, то, что я сейчас описываю, в свое время описывалось Гордоном Уилером как некоторое теоретическое основание гештальт-терапии, когда он говорил, что это три больших понятия процесса: феноменология, теория поля и диалог. О поле я уже успела немного вам рассказать. Но для меня действительно оказывается, что это все взаимосвязано. На этой схеме уже сразу видно, каким образом могут быть встроены механизмы прерывания контакта. То есть возникает некоторая целостность, интегративное восприятие этого постоянно меняющегося и движущегося поля, конечно же развивающегося во времени.
Какие еще понятия я не назвала? Назову еще протоконтакт, теорию изменений, полярности. Для меня эти категории очень важны для понимания того, что такое терапевтическое мышление. Еще в своей первой книге «Эго, голод и агрессия» Фриц Перлс писал про точку предразличения. То есть это некое состояние, в котором еще не оформлено различие, еще не выделено, что именно со мной происходит, но уже есть напряжение, уже есть жизнь, которая стремится к оформлению.
Большинство наших клиентов прекрасно знают ответы на все вопросы, с которыми они обращаются к терапевту. Терапевт нужен как попутчик, как тот, кто будет рядом, чтобы было не так страшно одному соприкасаться с этими ответами. И поэтому чем в большей степени мы пытаемся измениться, тем в большей степени мы стремимся остаться теми, кто мы есть. Люди очень часто готовы платить деньги за то, чтобы ничего не менять в своей жизни, называя это так: «Я хожу к психотерапевту». Как будто уже самого этого достаточно: «Вот я хожу к психотерапевту» — и можно ничего не менять.
И понять это сопротивление очень важно. Это не стена, которую надо разрушить, это голос, который надо расслышать. Потому что если существует зона непрожитого «я», то она все равно как-то проживается за счет того, что мы какие-то свои огромные и часто вполне нормальные человеческие желания отправляем в зону вытеснения, оставляем непрожитыми, делаем вытесненными, отчужденными от себя, изолированными областями.
Если, например, человек говорит: «Я хочу уехать из этой страны» — и никуда не уезжает, это не значит, что ему обязательно препятствует правительство, или его не отпускают с работы, или существуют только внешние обстоятельства. Вероятно, у него есть и противоположное желание: желание остаться, желание не уезжать. Потому что здесь, допустим, престарелые родители, здесь есть какая-нибудь береза за окном, которую он страшно любит, здесь есть какие-то неоконченные дела, в которые уже вложена масса сил, и хочется когда-то посмотреть, что там будет дальше. То есть сопротивление — это тоже желание, только другое. Сопротивление — это противонаправленное желание, реализация которого заставила бы нас слишком сильно пересматривать образ «я».
Поэтому люди очень часто цепляются за свою идентичность и препятствуют каким-то изменениям в терапии. И никогда нельзя сказать, хорошо это или плохо. Мне кажется, что у нас слишком много ценности придавалось изменениям, а умение и желание что-то сохранить — это тоже очень важное стремление, и это тоже вполне уважительная ценность для гештальт-терапии.
Если совсем коротко, то это и есть, в каком-то смысле, «молитва» гештальт-терапии: что и как происходит здесь и теперь между мною и тобой? Что и как происходит здесь и теперь между тобой и мной в пространстве терапевтических отношений? Это некая лабораторная площадка, лабораторное пространство, в которое попадают все эти вопросы, напряжения, незавершенные ситуации, стремящиеся к завершению. Они попадают всюду и всегда, но в частности — и в пространство отношений между терапевтом и клиентом.
Наша задача — смотреть на это пространство как на пространство возможного осознавания того, что то, что есть, то и есть, и как-то действительно отнестись к собственному существованию с некоторой симпатией. Не строить немедленно линии изменений и стратегии изменений к лучшему, не бросаться сразу что-то исправлять, а смотреть на то, что вообще-то свободы полно, а несвобода часто только в головах. Если я здесь и теперь выбираю сидеть на краешке стула, и здесь и теперь я выбираю творить свое смущение, это не значит, что нужно немедленно встать с этого стула и куда-то пойти с демонстративной уверенностью в себе. Возможно, есть очень веские основания для того, чтобы смущаться, сидеть на краешке стула и жить именно так. То есть сначала — исследовать, обнаружить, а потом уже думать, менять это или оставлять.
Любовь вообще переворачивает все законы. Я знаю человека, который, страдая от хронической язвы, решил продолжать болеть вместо того, чтобы создать себе отдельное пространство с открытым окном, просто потому, что его жена терпеть не могла открывать форточку. Он остался с ней и предпочел лучше болеть, чем нарушить отношения. Хотя, если смотреть с точки зрения какой-то практической логики, наверное, он должен был бы выбрать здоровье. Но я не знаю, что является большей ценностью: здоровье, отношения, целостность, сохранность границ. Мы очень часто пытаемся молиться каким-то общим богам, а для каждого конкретного человека смысл и ценность его существования обретаются в конкретном поиске каждый раз заново.
Понятно, что в терапевтическом пространстве существуют диалектические принципы, принципы экзистенциализма, феноменологии, единства и борьбы противоположностей, но для меня они уже являются скорее историческими основаниями. В большей степени мне важны реализм и релятивизм, противопоставленные всякому романтизированию терапии. Потому что терапия — это не про красивую идею человека вообще, а про конкретного человека в его конкретной жизни.
Еще то, что я не успела сказать, — это теория ментального метаболизма. В одной из первых и, по сути дела, единственной большой книги Фрица Перлса «Эго, голод и агрессия» можно увидеть набросок этой идеи. Если посмотреть, что такое теория ментального метаболизма, то это, в общем, теория развития: как мы можем развиваться, где мы можем останавливаться в своем развитии. Перлс подбирался к этому вопросу, обращаясь даже к истории наших зубов, используя историю зубов как метафору и как материал для понимания развития.
Я помню, когда-то была программа Жан-Мари Робина, и к нам приезжал Эдвард Линч, американец, коллега и друг Жан-Мари Робина. Он делал одно из самых потрясающих упражнений, которое произвело на меня и на часть моих коллег очень сильное впечатление. Он сказал: объединитесь в пары и расскажите друг другу просто историю своих зубов. Что с вами происходило в жизни, если рассказывать историю ваших зубов? Как они у вас резались, как вы их теряли, что вы по этому поводу чувствовали, может быть, вы их как-то сохраняли, может быть, что-то с ними ломалось, может быть, вы их лечили. В общем, какая у вас история зубов?
И когда люди рассказывали друг другу эти истории, выяснялось, что за ними стоит огромное количество очень глубоких и трогательных переживаний. Поэтому я думаю, что у Перлса это был именно набросок теории ментального метаболизма, который не получил должного развития. Я помню, говорила Ане, одной из наших киевских коллег, которая была стоматологом: «Аня, вот ты стоматолог, ты займись развитием теории ментального метаболизма, это же здорово». Похоже, после Перлса этим почти никто не занимался, а между тем там можно найти очень интересную область для размышления и исследования.
И вот еще про целостность и расчленение я ничего не сказала, а это, мне кажется, как раз очень важно для понимания терапевтического процесса. Мы можем, конечно, все время стремиться быть целостными, но тогда мы будем слишком статичными. Если мы все время будем расчлененными, то будем провоцировать пограничную ситуацию. Я думаю, что человек, для того чтобы что-то пережить в этом изменяющемся мире, нуждается в том, чтобы быть то целостным, то расчлененным.
Само развитие подразумевает некоторую позитивную дезинтеграцию, интеграцию, затем, может быть, негативную дезинтеграцию, попытку новой интеграции, потом уже более позитивную дезинтеграцию и новую точку интеграции. Так или иначе, мы все равно оказываемся в таком постоянном движении, как челнок. И даже в своем понимании того, что есть феноменология человеческого «я», мы обращаемся к разным реальностям. Если, например, взять кривую контакта, то человеческое «я» в области преконтакта — это скорее внутренний мир. А если мы рассматриваем область контактирования, то «я» — это уже способ быть в отношении с миром, способ выделять фигуру, способ встречаться.
И здесь особенно интересны те моменты, когда у людей появляются вполне нормальные человеческие потребности и интересы, которые не были реализованы. Очень много ругают гештальт-терапию за то, что это якобы агрессивное направление. Но речь идет не об агрессии как таковой и не о голоде как таковом — это уже реактивные образования. Речь идет о живом импульсе, о потребности, о движении к миру, которое может быть прервано, и тогда уже возникают вторичные формы.
Мне кажется, я практически все сказала. Просто важно помнить, что все это — про живого человека, который часто уже сидит с широко открытыми глазами, почти не моргая от ужаса, и при этом хочет чего-то нового. И в этом месте терапия не должна насиловать его изменениями. Она должна продолжать сопровождать, помогать замечать, что происходит, и оставаться в диалоге. Так что, если хотите, можем продолжить.
