Телесность человека для меня всегда была очень важным направлением и тем, на что я всегда опиралась. В своих программах я многое из того, что попробую сказать здесь, уже говорила, транслировала. Может быть, сейчас что-то прозвучит по-другому. Мне самой интересно, что в результате из этого получится. Потому что, как вы понимаете, а многие из вас в этом поле живут давно, планы очень часто не соответствуют реальности. План — хорошая штука, на него можно опираться, можно быть уверенной, что, если что, можно подглядеть в бумажку и вспомнить следующую мысль. А если это не понадобится, то можно импровизировать, двигаться за тем, что будет актуально именно сегодня.
По поводу этой лекции, ее содержания и темы: в свое время, по-моему, три или четыре года назад, я делала не лекцию, а доклад на конференции МДИ, которая проходила вместе с «Эсаленом». Наверное, многие из вас знают, что это такое. Тогда коллеги меня очень поддержали, говорили, что это очень интересно. Но в результате я не написала статью, не сделала ничего для публикации. И тем не менее, видимо, это замечательный для меня шанс поделиться этим в более широком сообществе. Потому что внутренняя конференция в «Эсалене» — это само по себе забавно звучит, но обычно это довольно узкий круг. Ну и еще студенты, которые приходят в программы. А поскольку сейчас ведется запись, у меня останется какое-то материальное воплощение того, что я буду говорить.
И еще один момент, с которого мне хочется начать. Я уже третий год веду дискуссионные группы на этой конференции и очень хорошо знаю, что одни и те же вещи могут кому-то нравиться, а кому-то совершенно не нравиться, кому-то быть интересными и вдохновляющими, а для кого-то — наоборот. Поэтому я надеюсь, что хотя бы что-нибудь из того, что я буду говорить, вам как-то откликнется. Не знаю, насколько это будет практично, но, по крайней мере, может быть интересно. Я постараюсь оставить время для вопросов, если получится. Если увлекусь — значит, увлекусь.
Что касается телесности человека, мне хочется сразу сказать, что мы, конечно, обладаем абсолютно уникальным телом и уникальной телесностью, которой не обладает ни одно живое существо на планете. В принципе, суть этой телесности Дмитрий Алексеевич Леонтьев, Дмитрий Леонтьев, как лучше ни назови, вчера уже упоминал, когда говорил о степенях свободы, которыми обладает конечность человека, именно рука. То количество степеней свободы, которым обладает человеческое тело, конечно, недоступно ни одному другому живому существу на этой планете.
Если посмотреть на всякие хобби, увлечения, спортивные занятия, танцы — вчера вы танцевали, да? Вы это воплотили в своих танцах. Я их не видела, но допускаю, что все танцевали по-разному, свободно используя свое тело, весьма непредсказуемым образом. А некоторые, возможно, пользовались скорее схематическими движениями, то есть использовали чуть меньше свободы. Но, как утверждал Мечников, вид Homo sapiens принадлежит к числу видов с еще не установившимися и не полностью приспособленными для существования на этой планете особенностями.
Собственно говоря, те инстинкты, которые мы унаследовали от предков, у нас тоже есть, это часть нашей телесности. Мы вполне успешно можем отдергивать руку от горячего, если не потеряли чувствительность. Мы можем сохранять какие-то инстинктивные программы, хотя они у нас тоже довольно нарушены. Я обычно привожу один пример, хотя он уже устарел. После взрыва башен-близнецов 11 сентября на многих зданиях Москвы появились пиктограммы: лестница, бегущий человечек и стрелочка вниз. Почему? Потому что инстинктивная программа, которая в нас заложена и в такой ситуации могла бы оказаться пагубной, — это бежать вверх. Древние инстинкты говорят нам, что спасаться от опасности надо на скалах, на деревьях, в общем, бежать вверх. Поэтому, чтобы этого не произошло и инстинкты не повредили жизни человека, появилась такая пиктограмма — чтобы пробиться через паническое состояние к сознанию и подсказать, куда надо бежать. Очень полезная вещь.
Хочу сказать, что с тех пор прошло уже много лет, и в большинстве мест эти пиктограммы уже закрашены. Где-то они остались, а где-то нет. То есть появилось такое доверие к тому, что ничего не будет происходить. Что, как вы понимаете, довольно странно. И здесь я опять опираюсь на то, что Дмитрий вчера говорил: вообще-то опираться на непредсказуемость довольно полезно.
Что для нас оказывается важным? То, что мы действительно воплощаем в себе два начала. Одно — природное, связанное с нашей биологической природой. Слово «естественное» здесь не совсем уместно, хотя я его употребляю; точнее сказать — биологическое начало. И второе — то, что чисто человеческое, связанное с нашей разумностью, со способностью символизировать, со способностью отказываться от опоры в непосредственно чувственном опыте и переходить к опоре на символическое пространство. И в этом смысле вся история человечества, вернее история отношения к телу и телесности, показывает, что все время идет поиск равновесия между этими двумя началами.
Иногда преобладает биологическое, телесное. Это неплохо, но тогда есть риск потерять то, что относится к более высоким, возвышенным сферам нашего существования. Если же опираться только на них, то человек теряет землю, почву. На нашем языке можно сказать, что он теряет феноменологию. То есть очень опирается на символы и смыслы, на воображаемые представления, но от реальности это может оказаться очень далеко. Поэтому мне хочется немного рассказать об особенностях той телесности, на которую я сейчас ссылаюсь, чтобы поделиться с вами этими представлениями.
Мы с вами — своеобразные прямоходящие существа, Homo erectus, которые перемещаются на двух опорах, совершенно не соответствующих объему, массе и размерам тела. И вот эта борьба с гравитацией, обучение тому, чтобы принять общепринятое вертикальное положение, занимает у человека примерно год жизни. Безусловно, параллельно происходят и другие процессы, но именно этот процесс оказал кардинальное влияние на то, что с нами происходит.
Соответственно, мы с вами — существа, не обладающие достаточной физической опорой. Если посмотреть на свои ступни или хотя бы их почувствовать, а лучше, конечно, посмотреть, и примерно представить, какого размера тело они держат, то становится понятно, что эти опоры довольно маленькие, недостаточные. Но при этом мы научились ходить и, если с нами не происходит ничего травматического, никогда не разучиваемся это делать. Тем не менее огромное количество мышц обслуживает именно эту задачу — помогать нам поддерживать вертикальное положение.
Однако здесь есть интересная вещь. Мышцы мышцами, а освободившиеся конечности, которые стали руками, способными создавать, созидать, трудиться, делать что-то интересное, приобрели еще одну очень важную и довольно неопределенную функцию. А именно — выражать, давать нам дополнительную опору в том, что мы хотим транслировать в этот мир, например с помощью жестов. Жест — очень неопределенная вещь. Когда я что-то показываю жестом, это не означает, что те, кто это наблюдает, воспринимают именно тот смысл, который я пытаюсь передать. Жесты очень метафоричны. И в этом смысле слушатели, точнее зрители, могут извлекать из них те смыслы, которые им прямо сейчас подходят.
Но при этом для меня, для говорящего человека, жесты являются очень хорошей опорой. И в этом смысле руки сохраняют функцию опоры. Если человека этой опоры лишить, предложив, например, спрятать руки, — есть такой характерный жест, когда люди садятся, убирая ладони под бедра, — этому человеку станет гораздо труднее выражать себя. Правда, здесь есть один интересный феномен, который в терапии удобно использовать. Если человек очень активно жестикулирует, и вы видите, что много энергии он использует именно на это, но его тело при этом остается неподвижным, то есть он не очень включен своим центром в тот процесс или в тот смысл, о котором говорит, как раз можно предложить ему спрятать руки. И тогда вы увидите, что человек удивительным образом начнет делать что-то подобное уже всем телом. А для этого ему придется чуть больше дышать, чуть больше использовать энергии. И тогда это может стать хорошим продвижением, интервенцией, связанной, например для меня, в большей степени с соприкосновением со своим центром и со своей внутренней силой.
Поэтому у нас с вами, кроме физической опоры, появился еще и тот уровень опоры, который можно назвать метафорическим. Жестикулируя, делая всякие интересные движения руками, мы хотя бы немножечко восполняем ту опору, которая в процессе эволюции была трансформирована. Слово «утрачена» мне не нравится, потому что опора сохраняется, но точно трансформируется и приобретает именно человеческое качество. Многие животные могут что-то делать передними конечностями. Еноты, например, очень красиво лапками берут еду, уносят ее, я сама наблюдала, мне это очень нравится. Те же обезьяны могут палкой доставать бананы, как нам известно. Но ни одно животное не может передавать смыслы с помощью жестов. Даже если оно пользуется своими передними конечностями, это не то же самое.
Следующий момент, который появился у нас на пути эволюции, тоже очень интересен. Руки, кстати говоря, очень связаны с дыханием. Эти жесты помогают нам чуть больше дышать в ситуации, когда тревога, наоборот, предполагает ограничение дыхания, сжатие. Мы хотя бы часть своей энергии находим возможность разряжать через эти движения. Но все-таки эмоциональная жизнь человека не является его единственной, хотя и очень важной сутью. Есть еще та часть, которая связана с нашей разумностью, с тем мозгом, который обладает удивительными способностями и который находится в нашей голове.
Головы у нас, как вы знаете, достаточно большие. Женщины обычно кивают, потому что знают это гораздо лучше. Это связано с тем самым, что уже вызывает улыбку, когда процесс закончился, — с проклятием рожать в муках. Про мужчин, которым положено добывать хлеб в поте лица, я еще упомяну, но про рождение в муках здесь все очень понятно. Как выразился мой любимый автор Виктор Герафеевич Дольник, для того чтобы приобрести способность рожать умных детей, то есть детей с достаточно большой черепной коробкой, в которой помещается достаточно большой мозг, эволюция тела женщины прошла довольно большой путь. И этот путь тоже был связан с потерями.
Потерями чего? Потерями скорости передвижения. Если кто помнит нормы ГТО, можно вспомнить, как они отличаются. Вроде бы структура тела у подростков, у мальчиков и девочек, очень близкая — это как раз про тот самый унисекс, о котором я говорила вчера на воркшопе. Они очень близки друг к другу, но интересно, что нормы для них разные: меньше скорости, меньше силы. В основном отличия были именно такими. Получается, что эволюционно, для того чтобы дети могли быть умными, женщинам пришлось терять какие-то свои телесные способности, в том числе компетенции. И благодаря тому, что этот мучительный процесс все-таки остался мучительным, а дети у человечества, условно говоря, рождаются недоношенными, у нас появилась счастливая возможность быть такими умными и заниматься тем, чем мы занимаемся, например.
Соответственно, благодаря этому в развитии у нас появился еще один, вообще-то говоря, любимый уровень опоры. Вы помните, ребенок рождается с очень большой головой относительно маленького тела. И благодаря развитию этой способности, этой приобретенной возможности, у нас появился уровень опоры, который называется символическим уровнем опоры, то есть пониманием. Я думаю, вы все прекрасно знаете это ощущение: когда наконец что-нибудь поймешь, возникает буквально физическое облегчение, напряжение спадает, появляется ощущение, что почва под ногами, под ягодицами или под тем, чем мы в этот момент опираемся, есть, дыхание возвращается, и может даже возникнуть фраза: «Слава богу».
И самый любопытный момент здесь в том, что мы с вами, если позволить себе такую спекуляцию, в большой степени опираемся на голову. То есть вроде ходим ногами, а опираемся на голову. Более того, в нашей культуре, я имею в виду западную культуру, вообще предпочитается именно этот уровень опоры. Через понимание мы очень хорошо можем себя поддерживать, существовать, взаимодействовать друг с другом. А вот то, что связано с непосредственным чувственным опытом, в большой степени утрачивается, теряется в процессе окультуривания, воспитания, социализации каждого из нас.
И тогда понять нам очень легко, а вот почувствовать, например, оказывается затруднительно. И вся проблема здесь очень интересная: приобретение опять происходит за счет потери. Мы с вами приобретаем эту способность, и особенно умные люди, видимо, оказываются особенно малочувствительными к тому, что вокруг них происходит. Есть такое представление, что, например, гениев и поэтов этот мир вообще не особенно волнует. Я не думаю, что это так, но у меня есть один публичный пример — математик Перельман, который объяснял, почему ему не нужен миллион долларов. Мол, у него и так все есть. Вы помните эту историю. И в каком-то смысле у него действительно все есть, потому что того, что у него есть, ему достаточно, чтобы чувствовать себя живущим. У него очень хорошо с мозгами, а все остальное для него как будто не очень заметно.
И тут снова возникает вопрос: если человек в какой-то своей части опирается на символическое пространство, на пространство смыслов, то совершенно непонятно, где его подведет то, что связано с телом, например то, что связано с ориентацией в окружающей ситуации. Потому что если этого не замечать и не видеть, то как минимум это просто небезопасно. А иногда еще и скучновато. Иногда получается, что опора на этот уровень так выхолащивает саму жизненность и лишает удовольствия. То есть вроде все есть, все умно и интересно, но удовольствия как-то нет.
И это, в общем, не катастрофа, потому что, к счастью, люди обладают еще одной особенностью — тотальной уникальностью. Не только по отношению к другим живым существам, но и по отношению друг к другу. Физическим воплощением этого можно считать хотя бы уникальные отпечатки пальцев, которые криминалистика использует уже очень давно. То есть сама человеческая природа устроена так, что мы не сводимы друг к другу.
С контролем и телесностью тогда получается очень интересная вещь. Я сейчас попробую это соотнести с динамической концепцией личности. Физическую опору я соотношу с нашей шизоидной составляющей — с тем, что обеспечивает безопасность, почву под ногами, укоренение, заземление, все слова, которые относятся к этому состоянию. Понятное дело, что область чувств связана с невротической составляющей. А то, что находится как бы выше, я скорее соотношу с шизоидной и нарциссической составляющей, которая всегда должна быть на высоте. И смысл нашей телесности часто оказывается в том, чтобы эту конструкцию все время поддерживать, то есть быть на высоте.
Но к чему это приводит с точки зрения тела? На лекции нет возможности провести эксперимент, а на группах я обычно предлагаю очень простой опыт: с закрытыми глазами походить по веревочке, которая лежит на полу. И что обнаруживается? Люди, а большинство из нас к ним относится, привыкшие опираться на свою голову, начинают испытывать сильные эмоции страха, переживание возможного падения. Хотя если взять довольно тонкую, но ощутимую веревочку, стопа все время может чувствовать пол. Но оказывается, что этот непосредственный чувственный опыт, это ощущение пола под ногами, не очень-то поддерживает привычную конструкцию. И все, что связано с этой консервативной конструкцией, говорит: у тебя сейчас нет опоры, ты упадешь, это страшно, это невозможно.
Люди при этом еще и думают: на меня смотрят, я сейчас публично окажусь в ситуации, где покажу свое лицо слабым, покажу себя не опирающимся, небезопасным. И если посмотреть, из-за чего это происходит, можно увидеть, что человек, хотя по-прежнему опирается на ноги, утрачивает нечто очень важное. Я говорю об этом абстрактно, но я из тех же самых людей. Я сама ходила по этой веревочке, зная все эти закономерности, и хочу сказать, что со мной происходит ровно то же самое, несмотря на знание. На знание опереться вообще-то очень трудно, хотя оно и вызывает приятное теплое чувство, что я умный человек.
И вот здесь важное следствие. Поскольку мы большую часть времени озабочены задачей не уронить себя, не упасть лицом в грязь, мы утрачиваем другую особенность, которая тоже принадлежит нашей телесности, — чрезвычайную пластичность. Люди, которые идут по этой веревочке, не могут сгибать колени. Мы привыкли себя поддерживать, выдерживать твердость, утверждаться. А тут парадоксальным образом для того, чтобы сохранять равновесие и чувствовать опору под ногами, нужно поддаться слабости, поддаться страху.
Если лодку качнуть, что делает нормальный человек? Не отклоняется в обратную сторону, как иногда кажется, а приседает, чтобы схватиться за борта. Это та самая инстинктивная программа: она заставляет его согнуть конечности и воспользоваться руками буквально как опорой, чтобы уцепиться. Я очень рада, когда вижу кивающих людей, меня это поддерживает. Но в норме человек часто стремится стать несгибаемым. А если он несгибаемый, то, как вчера говорил Дима, все твердое становится довольно хрупким. Я не могу сказать, что очень хорошо услышала его мысль про хрупкость и антихрупкость, мне надо будет переслушать, но сама идея здесь очень ясна. Если человек напряженный, несгибаемый падает, он, конечно, расшибается. Если он позволяет себе смягчиться, сгибать конечности, колени, то он, конечно, тоже может упасть, но как-то мягче. Или у него появляется возможность за что-то уцепиться.
Алкоголь, который мы обычно используем для того, чтобы смягчить свой контроль, как раз именно это и делает. Он снимает контроль, и мы становимся помягче, с ватными ногами, со сгибающимися коленками. Правда, у большинства людей при этом возникают проблемы с гравитацией, потому что поймать этот вектор оказывается довольно трудно. Но если вы не пьете, это любопытный эксперимент — немного выпить, чтобы почувствовать. Или другой эксперимент: попробовать походить на ходулях. Насколько это трудно. Если разавтоматизировать функцию контроля, которая все время поддерживает наше вертикальное положение, то эту вертикаль приходится искать заново, и это довольно затруднительно.
Если говорить дальше об особенностях телесности, то первый момент — это недостаток опоры, а вслед за ним контроль и разорванность. Следующая особенность, о которой я начала говорить, — пластичность. Для меня степень свободы и пластичность очень близки. Обладая большим количеством степеней свободы, мы действительно все время вынуждены отказываться от множества возможностей, чтобы выбрать и обрести то качество, которое вообще-то необходимо для жизнедеятельности, — направленность. Чтобы мы вообще приходили туда, куда нам надо, чтобы брали то, что нам нужно, чтобы могли действовать.
Вот мне давно хочется воды, но мне мешает то, что я держу микрофон. И все-таки я попробую сейчас использовать свою направленность и налить себе воды. Если вы помните, как это происходит у младенца, как формируется эта особенность, которую можно назвать направленностью. Ребенок лежит в коляске, и для него схватить предмет, который привлек его внимание, — очень непростая задача. Я думаю, вы уже об этом забыли. Но если понаблюдать за младенцем, вы увидите, как из неопределенности, из всех возможностей, с которыми он поначалу имеет дело, он постепенно обучается оформлять свое движение так, чтобы оно было направлено конкретно на тот объект, который ему интересен.
Мы с вами тоже умеем, в принципе, отказываться от направленности. В нашей телесности появилась и такая возможность. У ребенка направленность затруднена, он долго ей обучается, а потом, уже во взрослом состоянии, мы обучаемся чему? От нее отказываться. Например, пойти погулять — это очень сложная задача для современного человека. Ему нужна цель, задача: прогуляться как следует для здоровья полчаса и так далее. А если ему сказать: побудь в неопределенности, погуляй именно в том смысле, что прогулка — это что-то неопределенное, иди туда, куда нос ведет, куда ноги несут, — это может оказаться трудным. Особенно если нет гарантии отведенного времени. Сразу возникает тревога, беспокойство.
Получается, что когда-то задача приобрести направленность была трудной, а потом трудной становится задача отказаться от направленности. Все те интроекты, которые составляют суть нашей социальной, в том числе телесной, организации, — это как раз направления, заданные извне, которые дают нам структуру. Мы знаем, как надо, как правильно и как хорошо. И это прекрасно, потому что мы можем как-то существовать в своем сообществе и вообще в человеческом обществе. Но одновременно это и каркас, который ограничивает неопределенность, связанную с поиском, с возможностью трансформации опыта, с созиданием чего-то нового. А чтобы создать новое, нужно отказаться от того, что мы знаем. Такая парадоксальная вещь, которую я вспоминаю у Жака Блеза в его книге: перестать знать. Нам тоже приходится отказываться от направленности, от определенности.
Прямо сейчас можно сделать очень простой мысленный опыт. Кто из вас не может оказаться на краю вселенной? Никто. Представьте край вселенной — и вы уже там. Я к чему это говорю? Понятно, что наше биологическое тело имеет очень ясные и внятные границы. Но то, что связано с нашим сознанием, с нашим воображением, границ не имеет. Они очень условны. Что такое мои границы? Где я вообще нахожусь и кто я?
У нас есть хорошая структура, которая называется идентичностью. Мы говорим: я — это вот это. Но если попросить человека нарисовать его тело, он тоже нарисует что-то очень специфическое. Есть такой простой эксперимент — соматическая проекция фигуры человека. Люди, конечно, рисуют себя, хотя сами об этом не думают, когда рисуют. И когда им говоришь: посмотрите, вы нарисовали себя, — обычно все смеются. Узнать себя в этом можно, но довольно трудно. Тем не менее есть нечто, что поддерживает нас очень хорошо, кроме нашей физики, кроме границ тела, кроме того, что можно потрогать и на что можно посмотреть.
Если идентичность — это то, что я называю «я», то в ней же заложена и способность создавать идентичность, огромная пластичность. Она заложена исходно. Примером могут быть дети-маугли. Эта пластичность тоже имеет свои ограничения, как известно, но тем не менее человеческое существо способно выжить, если оно оказалось, например, в сообществе волков. Это самый классический пример. Оно осваивает их способы, их звучание, их повадки и вполне сохраняет свою биологическую витальность. Известно, что когда таких маугли, не книжных, а реальных, находили, обнаруживалась и другая особенность: они уже почти не способны войти в человечество и стать людьми в том смысле, который мы обычно вкладываем в это слово. Но сама чрезвычайная пластичность, связанная с идентичностью, у нас заложена.
Мы вполне способны выходить замуж или жениться на людях из других культур, хотя при этом, конечно, возникают сложности. Мы способны, как было на одном из воркшопов, переезжать в другие страны с другими не только географическими, но и культурными особенностями. Мы способны эволюционировать в своей жизни, взрослеть, стареть, болеть и переживать все, что с нами происходит. И при этом все равно создавать новые идентичности.
Но если мы утратили способность быть пластичными в своем теле, а это очень хорошо можно исследовать в терапии, и вы обнаружите непосредственную связь, тогда пластичность в изменении и трансформации своей идентичности тоже будет затруднена. Поэтому, даже если я сейчас говорю не совсем то, что хотела, я все равно думаю, что здесь есть полезная мысль. Наверняка. Это всегда так. И мне это нравится: сказать всегда можно гораздо больше, чем то, что уже выделено. На самом деле это как раз хорошо.
Поэтому к практической части мне хотелось бы сказать следующее. На мой взгляд, очень продуктивно в терапии работать с телом и телесностью, обращаться к этому для того, чтобы как будто вернуться на исходную позицию. Это важно и для взрослого человека, и для ребенка. Я думаю, вы тоже видели таких деревянных детей, таких буратин. Ребенок, который уже избыточно структурирован, ограничен тревогой, действительно движется как Буратино, не может танцевать, потому что эта свобода, эти степени свободы ему недоступны. Ему страшно, стыдно, некрасиво. Ему сказали, что он делает что-то не то, и он пытается скорее ничего не делать, чем снова испытать эти трудные чувства.
Поэтому обращение к тому, что можно назвать телесными компетенциями, оказывается очень продуктивным и помогает трансформировать опыт взрослого человека, немного помогая ему, я бы даже не сказала регрессировать, а скорее обратиться к тому опыту, который был первоначально в его истории, в его развитии, и восстановить способности к пластичности, изменчивости, чувствительности, к возможности видеть то, что есть, а не то, что он ожидает увидеть.
У меня был очень сильный личный опыт, потрясающий, я бы сказала. Я пришла в зал, в котором привыкла проводить группы, и в этом зале сбоку всегда стояли сложенные стулья — как возможность работать на полу или сесть. Они стояли там, не знаю, года два, пока я там работала. И вот на одной из групп была такая ситуация, связанная с укрупнением, централизацией центров, предполагался переезд из этого помещения, и эти стулья успели вывезти в новое место. И вот я сижу и говорю: если вы захотите сесть, вот у нас стулья, — и показываю. И только увидев недоуменные взгляды, я смогла что-то сделать со своим восприятием. Я видела эти стулья, но их там не было. Это очень глубоко меня поразило. Я думаю, это просто очень яркий пример того, как работает наше восприятие.
Как правило, получается так, что способность к пластичности очень тесно связана с функцией Ego. Я соотношу функцию Ego именно с пластичностью. Не только с тем, что она помогает нам осуществлять выборы, но и с тем, чтобы она могла делать это пластично. То есть опираться и на одно, и на другое, иметь в виду принцип «и-и», а не «или-или». Не или что-то знакомое, безопасное, предписанное, или что-то, может быть, немного психотическое, связанное с Id, а все время как-то их объединять и быть пластичной в этой работе.
И опять же про пластичность. Все вы знаете наши прекрасные двойные картинки из гештальт-психологии. Вы помните то усилие и то время, которое сначала нужно было затратить, чтобы разрешить себе разотождествиться с первоначальной картинкой и увидеть другую. А потом, как правило, появляется способность смотреть то на одно, то на другое. Хочу — старую женщину вижу, хочу — молодую вижу. Но при этом это усилие говорит о чем? О том, что, конечно, в нашей природе в том числе заложена потребность, наверное, так это можно назвать, или просто такая способность структурировать.
Тоже есть такие простые эксперименты из гештальт-психологии, я на своей дискуссионной группе показывала: если я нарисую девять точек, расположенных по кругу, то, конечно, люди будут говорить, что это круг, потому что его гораздо легче видеть, чем считать эти точки, особенно если их будет больше и они будут разрознены между собой. Поэтому вот эта способность к упрощению нашей реальности у нас заложена. И в гештальт-психологии это называется прегнантностью восприятия, то есть мы в принципе склонны видеть структуры, склонны образовывать структуры.
Это прекрасно, потому что если бы мы с вами все время находились в этом неопределенном процессе, использовали только свою пластичность, только свое творческое приспособление, я думаю, что это был бы мир очень хаотичный, небезопасный, непонятный. Но при этом консервативное приспособление — это то, что помогает экономить силы. Создание вот этих структур, автоматизмов помогает экономить и высвобождать силы для чего-то нового.
И тогда важно осознавать, на что мы можем опираться, что можно сохранить как структуру и выбрать это как структуру, как какую-то опору, а от чего-то отказаться. Опять же, пережив некоторое количество тревоги, небезопасности, вот этого состояния, знаете, такого, когда еще вдыхаешь и непонятно, будет ли там дальше жизнь, вообще как она будет устроена. То есть в принципе это еще не вдохновение, потому что вдохновение, хотя это со вздохом связано, вдохновение — это все-таки когда появляется некоторое
