Мы с вами уже об этом говорили, и для меня это тоже важно: не просто сделать доклад, а иметь возможность думать вслух, обсуждать, спорить. Мне бы хотелось именно дискуссии, какой-то возможности вместе это разворачивать. Если получится закончить раньше, значит, больше поговорим. Мне, правда, важно, чтобы вы разговаривали, чтобы можно было формулировать мысли в законченные предложения и законченные идеи уже в живом обмене.
Собственно, о чем пойдет речь. Что такое отчуждение телесности? Это феномен, с которым я постоянно встречаюсь там, где есть особенности нарушений пищевого поведения. В силу болезни человек оказывается вынужден отчуждать части тела, иногда тело целиком, делать их нечувствительными, как будто вытаскивать из них жизнь, определять свои границы не по поверхности тела, а где-то глубже, внутри. И тогда остается некое внутреннее пространство, которое становится контейнером. Но когда контакт с окружающей средой происходит не на поверхности, не по физическим границам, а между тем, как я реагирую, как я осваиваю информацию, и моими физическими границами еще стоит тело, тогда тело начинает выполнять особую функцию. Оно как будто помещается между человеком и миром, ему придается роль, и это отчужденное тело выполняет свою задачу в построении контакта.
Я попробую описать это максимально нейтрально. Речь пойдет о том, как отчужденное тело участвует в выстраивании контакта с окружающей средой. Начну с анорексии. Вообще-то я когда-то больше занималась компульсивным перееданием, пару лет назад у меня было больше материала именно про это. Сейчас анорексия для меня стала особенно интересной: клинически она сложнее, в ней много неясного, много бессилия, но и много очень важного.
Там, конечно, всегда есть не только организм, не только девочка и ее симптомы, но и окружающая среда. На самой первой границе, по сути, мы видим пассивное восприятие. Есть переживание, но контакта с этим переживанием нет. И вот этот базовый опыт абьюза, базовый опыт эмоционального вторжения, базовый опыт невозможности перерабатывать то, что происходит в среде, изначально заставляет девочку делать нечувствительным свое восприятие происходящего. Она как будто символически выбирает такое послание: «Я самодостаточная, я закрыта, вы больше меня никогда не заденете».
Плюс к этому есть тема сексуальности, которая часто оказывается стабильно запретной. Про нее нельзя говорить вообще. Даже в семейном консультировании, когда есть мама и дочь, любое упоминание о чем-то, что может быть больше, чем духовное и душевное, вызывает смущение. У девочки ужас, у родителей, у мамы — сильнейшее смущение. Это вообще отдельная история, которую я постоянно замечаю. Помимо травматизации в отношениях, помимо невозможности найти первичные границы для восприятия происходящего, есть еще и культурно обусловленные вещи.
Действительно много девочек либо религиозных, либо ориентированных на духовно-душевное развитие, у которых идейные соображения замещают яркую физиологию — сильные страсти, сильные чувства, сильную телесную заинтересованность, там, где есть опасность живого контакта. И то, что я сейчас встречаю у девочек 13–14–15 лет, — это еще и отвращение к теме телесности, потому что в школах эта тема поднимается очень грубо. На переменах дети разговаривают достаточно откровенно, ярко, по-взрослому, возбуждения много. Его надо куда-то размещать, и оно размещается вербально: агрессивно провоцируется возбуждение, провоцируется внимание к частям тела, брутально обсуждаются сексуальные отношения.
Я сейчас просто описываю тенденцию, потому что эта часть, как я замечаю, тоже оказывается достаточно травмирующей. В этом страхе взрослеть, в страхе принимать собственную сексуальность девочки и так находятся в сильных полярных переживаниях, а столкновение с такой брутальной физиологичностью пугает их еще больше и тоже останавливает. И тогда мало того, что, как правило, страшно идентифицироваться с мамой, если там нет надежной опоры, так еще страшно идентифицироваться и по горизонтали — с теми девочками, которые уже имеют какой-то социальный опыт или ведут себя расслабленно, откровенно. И как будто теряется точка, место, где можно себя сравнить и понять: какая я девочка, какая я женщина, как я вообще сформируюсь.
На этой первичной границе самого первого контакта очень заметна дистанция, нежелание и невозможность доверять. И, по сути, это очень специфический контакт. С девочками с анорексией контакт вообще очень сложный. Дистанция большая, и я просто не попадаю в поле ее восприятия. Она в своем мире, она очень глубоко внутри. То, что я хотела бы здесь нарисовать, можно описать так: есть зона контактирования, есть граница тела, и есть пространство между ними. При анорексии зона контактирования стабильно фиксирована глубоко внутри, и телесное пространство, само тело, тоже фиксировано особым образом.
Там возникает непростая ситуация. Если девочка испытывает больше боли, если становится слишком живо, слишком чувствительно, то внутри уже невозможно еще сильнее сжаться и при этом оставить тот же объем тела. Тогда тело уменьшается автоматически. То есть тело там как будто вообще ни при чем. Это некоторые синхронные процессы сжимания. И в обратную сторону тоже есть надежда: если удается создать хотя бы минимальный уровень доверия, если девочка хоть чуть-чуть начинает воспринимать меня как объект, который может хотя бы рядом существовать, если она хоть немного расслабляется, тогда это базовое, очень напряженное, очень сжатое внутри состояние чуть-чуть разжимается — и поправляется тело, набирается масса.
В этом отношении важно понимать, что если просто пытаться откормить девочку, то внутри возникает слишком огромный дискомфорт. По сути, это внутренний разрыв реальности, почти психотический по переживанию. Это невозможно вынести. Например, с одной моей клиенткой получается такая вещь: и сейчас, и в детстве, несмотря на то что мать там не была уж настолько вторгающейся, опыт организован так, что рядом с матерью расслабиться невозможно. Потому что когда в отношения входит отец, он все равно вторгнется в эти границы, а мать не поможет. И тогда доверять матери невозможно, потому что как только она расслабится, сразу получит вторжение. Значит, нужно все время быть бдительной. А потом, по мере созревания, еще и маму защищать на всякий случай. И выходит такой своеобразный идеал существования.
Но это только одна часть, такая более динамическая. Потому что эта отчужденная часть не является для нее телом. Это мы смотрим со стороны, и нам еще доступна критика, нам кажется, что вот девочка худеет. А для нее это та часть, в которой сосредоточена вся боль, которую она не чувствует, с которой она привыкла жить, делая тело нечувствительным. И, по сути, уменьшая тело, она убивает все те переживания, которые для нее невыносимы.
Дальше начинаются попытки конфронтации, но там же еще есть сложности нейрофизиологического порядка. Критика теряется, массы становится все меньше и меньше, контакт все дальше, влияние родителей оказывается все сильнее и сильнее. И чем сильнее родители пытаются принадлежать ее жизни, а родители, конечно, напуганы — девочка потеряла много килограммов, она в истощении, у нее аменорея, то есть месячные прекратились по-настоящему, — тем сильнее она отодвигается. Она уже не может заниматься профессиональным спортом, потому что тренеры ее выгоняют из секции, боятся за здоровье. И в итоге она оказывается во всем этом еще более испуганной, сжавшейся, зафиксированной и еще дальше ушедшей в изоляцию. У нее, по сути, не остается никого. В этом мире за нее нет никого. И она продолжает худеть.
Потому что та самая контактная граница все глубже и глубже уходит внутрь, а тело становится все меньше и меньше. И в этом отношении у меня, конечно, много бессилия. Я не всегда понимаю, что сказать маме, потому что нужен какой-то очень бережный процесс. А главный принцип оздоровления в анорексии у нас, как правило, — это набор веса. И вот здесь для меня как раз очень много вопросов.
Если переходить к компульсивному перееданию, то здесь уже другая картина. Там еды больше, там доступ к еде есть, там жизнь в каком-то виде все-таки воспринимается. Но сложности находятся на другой границе — там, где происходит отбор, где есть функция различения: что подходит, что не подходит, что можно присвоить, а что нужно отвергнуть. Именно в этой зоне и возникает отчуждение.
Вообще компульсивное переедание может быть просто психогенным перееданием, а может доходить до очень тяжелых, обвинительных, приступообразных историй, вплоть до булимии. И там человек тоже вынужден делать нечувствительность. Это вообще функция. Если при анорексии образ тела как будто ничем не заряжен и не является центральным переживанием, то здесь от внешности можно страдать, можно себе не нравиться, но внешний вид и образ тела оказываются вторичными. Потому что защитную функцию выполняет именно тело как панцирь. Оно хранит, его не убирают. Кому-то нужен пошире корпус, кому-то нужно быть больше, выше, массивнее — и формируется именно такое тело, какое нужно для защиты.
Получается, что в зоне контакта Self переживается как слабое, беспомощное, беззащитное, а вся сила, вся защищающая часть проецируется на тело. Если говорить о перспективе терапии, то задача здесь — присвоить собственную силовую линию, собственные защищающие потенции себе, своим способам действия, а не оставлять их только телу. Это очень непросто.
И в этом отношении понятно, почему часто бывает так, что после эпизодов компульсивного переедания переедание все равно продолжается и вес все равно набирается. Потому что без этой отчужденной телесной части очень страшно. Возникает страшный разъем. Вроде бы да, тело можно уменьшить, но дальше с этим надо как-то жить. А дальше нужны новые способы контакта. И если говорить о перспективе терапии, то это как раз про то, как рискнуть искать новые способы контакта с другим, не отдавая телу функцию регулировать вступление в контакт и выход из него.
Если говорить о половых особенностях, то, конечно, они есть. Вообще мужчин с компульсивным перееданием много, просто у них чаще это как-то иначе организовано и иначе предъявляется. А анорексия в клиническом поле чаще женская, хотя мужчины тоже есть. Просто в терапию они приходят реже. И если говорить о мужской анорексии, то очень часто это история про «качков». По сути, там та же тема: то же убийство чувствительности тела, та же анорексическая динамика, только сценарий психодинамически организован немного иначе.
Если говорить о тревоге, то, конечно, я всегда это имею в виду. Просто, возможно, не проговариваю отдельно, потому что для меня это базовая вещь. И тревога, и депрессивное состояние, и другие фундаментальные переживания здесь, безусловно, присутствуют. Компульсивное расстройство очень часто действительно связано именно с тревогой, и этот компонент подавленной тревоги там важен.
Если поднимать вопрос о психосоматическом компоненте, когда есть нарушение обмена веществ и много полных людей, которые едят мало, но массу набирают, то это уже находится на границе клинической психотерапии и соматического. При этом довольно много людей попадают в сильное состояние переедания после анорексических эпизодов, и это, наверное, тоже логично. Если говорить феноменологически, то, по моим наблюдениям, чем дальше внутрь отодвигается контактная граница, тем больше оказывается отчужденным тело, и тем более показательно разрастается это пространство между внутренней границей контакта и физическим телом.
При этом психогенное переедание может быть и без набора веса. Если метаболизм позволяет, то это все равно психогенное переедание. По большому счету, как не обязательно быть алкоголиком, чтобы напиваться, так и здесь не обязательно набирать вес, чтобы использовать еду как способ регуляции. Это может быть и банальный симптом, и часть более сложной психосоматической картины, где тоже есть свои компоненты.
И еще я хотела сказать про культурный аспект. То, что я наблюдаю, — у мам тоже часто есть свои особенности отношений с образом тела, даже если у них нет пищевых расстройств как таковых. Если говорить о семейной трансляции, то кто-то уже сильно озабочен тем, как выглядит. И, возможно, поэтому именно анорексические заболевания сейчас стартуют иначе, чем раньше. Они и раньше были, но не были настолько интенсивными. А сейчас таких клинических случаев очень много. За последний год количество девочек с дебютом анорексии просто увеличилось в разы. Это динамика именно последнего года.
А если смотреть шире, лет на десять, то, мне кажется, подросли те мамы, которые в 90-е очень сильно были заняты подростковым похудением. И это действительно нерациональная история, это не про здоровье, а про трансляции: как я выгляжу, какой я должна выглядеть, как я хочу себя предъявлять. И эти трансляции, конечно, тоже входят в семейное поле и влияют на то, как девочка потом переживает свое тело.
