Я не очень хорошо знаю восточную культуру, но там часто говорят, что мудрость состоит в том, чтобы больше не иметь эго. Мне кажется, в каком-то смысле они говорят именно об этом. Это примерно как сказать, что проблема связана с функцией Personality. А функция Personality состоит в аккумуляции опыта. Это тот смысл, который я создаю на основе опыта и который позволяет мне сказать или подумать, что я кто-то. То есть это целая система представлений, которую я о себе постепенно складываю. И по расширению я строю систему отношений с миром.
Проблема в том, что эта система представлений имеет тенденцию фиксироваться и обездвиживаться. Тогда я буду рассматривать все новые ситуации, пользуясь своим внутренним опытом. И иногда эта отсылка к собственному внутреннему опыту мешает мне контактировать с новым, мешает мне создавать творческое приспособление к этому новому. То есть функция Personality будет меня подталкивать делать одно и то же. И функция Id будет меня подталкивать к минимальному, консервативному приспособлению. Она будет подталкивать меня пойти и найти то, что мне необходимо для того, чтобы выжить.
Но терапевтическая цель в том, чтобы эти две функции, особенно функция Id, когда они переходят в контакт с миром при помощи функции Ego, смогли стать творческим приспособлением. То есть две функции, которые являются функциями гомеостаза, но которые могут застыть в невротической авторегуляции, при помощи функции Ego, при помощи Self в его целостности, могли бы стать контактом с окружающим.
Может быть, у вас есть какие-нибудь проекты? Проекты в том смысле, хотите ли вы как-то персонализировать этот принцип, перевести его в более конкретную плоскость? Мне кажется, не так интересно, есть ли у терапевта какие-то направления, проекты или бесконтактность. Мы можем использовать и пространственные проекции. Это понятно? Конечно, да. Все зависит от того, как мы это рассматриваем.
Но сама идея контакта с новым, вся теория Перлза и Гудмана, отличается именно тем, что она пытается найти представление, максимально близкое к естественному феномену, а не строить метапсихологические спекуляции. Конечно, немного метапсихологии всегда есть, потому что без нее невозможно. Никто никогда не наблюдал Self, никто никогда не наблюдал функцию Ego. Но мы пытаемся свести этот аспект теории к минимуму и открыть глаза на феноменологию. А в феноменологии, в опыте, нет проекта констатировать что-то раз и навсегда: окружающее в настоящем всегда новое, и новое есть в каждом мгновении.
Как я уже говорил вчера, я уже встречал группы профессионалов. Если я невротик, то я упрощу это до чего-то, что я уже знаю. Но если я действительно хочу с вами контактировать, рискнуть чему-то научиться, рискнуть вырасти, мне не нужно смотреть на вас как на профессионалов, как на всех других профессионалов. Мне нужно смотреть на вас как на кого-то, кто специфически нов в моем опыте, как на кого-то, кто позволит мне прожить что-то новое. Это не теоретический принцип. Это наблюдаемая реальность.
Вы — новость моего настоящего. Это старый принцип Гераклита, который используют Перлз и Гудман: мы никогда не входим два раза в одну и ту же реку, потому что река уже связалась с чем-то другим и уже не та же самая. Конечно, мы можем исказить этот принцип, если не понимаем, что он значит. Если мы рассматриваем новое как нечто экзотическое, необычное, то это уже не об этом. Речь идет о новом от момента к моменту.
Я думаю, это один из аспектов, который особенно интересен в концепции гештальт-терапии. Это не всегда выражено явно, но там присутствует определенная концепция времени. Наша культура в основном основана на пространстве. Мы скорее будем рассматривать нашу душу и наши эмоции как что-то очень глубокое внутри нас. Мы будем говорить, что какой-то аспект моего опыта находится на поверхности, а можно пойти еще глубже. Мы будем говорить, что тот, у кого есть место в иерархии, выше меня, а кто-то ниже меня. Мы будем говорить, что будущее передо мной, а прошлое позади.
Большая часть наших метафор пространственная. Фрейд тоже использовал пространственные метафоры. Само слово «топический» происходит от слова topos, то есть пространство. Естественно, это символическое пространство, а не реальное, но все равно это связано с пространственностью. Гештальт-терапия не отрицает, что может быть опыт, связанный с пространством, но большой упор делается на временность. Время для нас означает, во-первых, концепт «здесь и сейчас», концепт процесса, концепт построения и разрушения гештальта, последовательного контакта.
И все это говорит о чем-то очень важном — об эфемерности нашего опыта. На мой взгляд, гештальт-терапия гораздо более процессуальна, чем структурна. И даже когда мы говорим языком ролей, языком структурных элементов, например о функциях Self, о функции Ego, о функции Personality, которые могут казаться структурными элементами, на самом деле это тоже моменты опыта. Функция Self — это момент опыта, соответствующий моменту преконтакта. Функция Ego — это тоже способ говорить о другом моменте опыта. То есть все это подчеркивает процесс, временность.
Другие подходы, например психоанализ, тоже имеют свою концепцию временности, но она не совсем такая же. Если я рисую линию времени, и вот здесь — это «здесь и сейчас». Перлз очень настаивал на «здесь и сейчас». А Гудман всегда говорил: да, «здесь и сейчас», но еще и next. То есть «здесь и сейчас — и дальше». Он всегда добавлял измерение next. Во французском нет точного перевода этого измерения. Конечно, можно перевести как «затем», «потом», но это просто временное измерение. А next в английском используется и для обозначения того, что идет потом, и для обозначения того, что находится рядом, близко в пространстве. Человек, который next, — это тот, кто рядом с тобой. То есть это одновременно и пространственное, и временное наречие. Можно было бы сказать «близкое», потому что близость может относиться и ко времени, и к пространству.
Если использовать эту идею, хотя это будет карикатура и большое упрощение, то традиционный психоанализ, исходя из «здесь и сейчас», будет пытаться понять настоящее через то, что произошло раньше. То есть временность психоанализа во многом историческая. Это история привела меня к тому, где я нахожусь сейчас. Конечно, в разных школах психоанализа есть вариации. Иногда, исходя из настоящего, пытаются понять прошлое, а иногда, наоборот, из прошлого освещают настоящее. Но и то и другое работает в диалектическом отношении. В этом вся динамика переноса и контрпереноса.
Гештальт-терапия интересуется next потому, что здесь мы считаем: настоящий момент имеет смысл только вместе с будущим. Не столько прошлое придает смысл настоящему моменту, сколько будущее. Вы понимаете? Например, если взять наше «здесь и сейчас», можно сказать, что вы присутствуете здесь в этот момент с учетом вашего пути до настоящего времени. Потому что вы проходили обучение гештальт-терапии, потому что вы студент, преподаватель или психотерапевт, потому что в этом контексте вы услышали о Робине и что-то о нем увидели. Все, что произошло до этого, придает смысл настоящему моменту.
Но можно задать другой вопрос. Если бы вы знали, что сегодня в пять часов — конец света, вы думаете, вы бы все еще были здесь? Возможно, нашлись бы вещи поинтереснее, чем слушать меня. Это значит, что в настоящем моменте есть смысл, который задается вашим будущим. Например, вы здесь потому, что надеетесь: в будущем, благодаря тому, что мы вместе проработаем, для вас произойдет то или иное.
В одной из своих статей, не помню уже в какой, он рассказывал маленькую даосскую историю. Это история о китайском крестьянине, которого соседи считали очень удачливым, потому что у него была лошадь. Они говорили, что ему повезло, потому что благодаря этому он богат: он может обрабатывать поле, ездить в город, помогать другим и так далее. И вот однажды его лошадь убегает. Он остается без лошади, и соседи приходят его пожалеть. Они говорят: вот, ты имел такое богатство благодаря этой лошади, а теперь у тебя ничего нет. И крестьянин отвечает только одно: «Может быть».
Через несколько дней лошадь возвращается, да еще и приводит с собой трех или четырех диких лошадей. Теперь у крестьянина уже четыре или пять лошадей. Соседи снова приходят и говорят: вот это удача, теперь у тебя целый табун, ты действительно очень богат. А он отвечает: «Может быть».
Еще через несколько дней старший сын крестьянина пытается объездить одну из диких лошадей. И в какой-то момент лошадь его сбрасывает, он падает и ломает ногу. Соседи снова приходят к крестьянину и начинают его жалеть: вот, твой сын теперь покалечен, он обездвижен, у него сломана нога, он больше не может тебе помогать. А крестьянин, верный своей философии, отвечает: «Может быть».
И еще через несколько дней по деревням проходят армейские вербовщики, чтобы забрать всех молодых людей и отправить их погибать на войну. Они забирают всех юношей из деревни, но не берут сына крестьянина, потому что у него сломана нога. Соседи говорят: вот тебе повезло, твой сын остается с тобой. И снова ответ: «Может быть».
В этой маленькой истории можно было бы выделить много разных аспектов. Но меня интересует то, что она иллюстрирует идею: именно будущее придает смысл настоящему моменту. Это не единственная возможность, но это одна из возможностей, и для терапевта она чрезвычайно интересна. Потому что именно здесь, в настоящем моменте, функция Id ориентирует меня к next, тогда как функция Personality ориентирует меня к тому, что позади. То, что толкает меня к следующему, — это функция Id. То, что возвращает меня к уже известному, — это функция Personality. Это ориентирующая функция.
Это можно связать и с кем-то, кого вы, наверное, знаете гораздо лучше меня, — с Бахтиным. Потому что благодаря Бахтину мы узнали, среди многих других вещей, что в процессе коммуникации, когда я что-то говорю, то, что я говорю, не имеет смысла до тех пор, пока мой собеседник не сделал с этим что-то в своем ответе. То есть именно собеседник по-настоящему придает смысл тому, что я сказал. И, на мой взгляд, это имеет капитальное значение в психотерапии. Потому что когда мой пациент говорит мне что-то, у меня есть выбор: своим способом ответа я задаю направление смысла тому, что происходит.
Приведу очень педагогический, схематичный, даже карикатурный пример. Представим, что она — моя пациентка, и она говорит мне: «Жан-Мари, ты идиот, ты ничего не понимаешь. Жан-Мари, мне надоело с тобой работать, ты ограниченный, глупый». Одна возможность, и я уже видел, как некоторые терапевты так реагируют: «Ну, послушай, если ты так думаешь, я тебя не удерживаю. Иди, можешь уходить. Найди себе другого терапевта, найди умного. Я не для того здесь, чтобы меня оскорбляли. Если ты намерена меня оскорблять, я предпочитаю, чтобы ты ушла, и мы закончили прямо сейчас». Отвечая таким образом, я придаю ее словам определенный смысл.
Но можно ответить и иначе. Она говорит: «Ты идиот, ты ничего не понимаешь», а я могу сказать: «О, я рад, потому что впервые мы хотя бы в чем-то согласны. Мы оба согласны по крайней мере в одном». В пределе я полностью снимаю драматизм ситуации, и мы оба смеемся. Но и это тоже связано с тем, что я ориентирован на next. То есть я поддерживаю функцию Id, которая пытается ее куда-то направить. Она ведь что-то просит, что-то ищет. Конечно, она не знает, что именно она просит. И бесполезно спрашивать ее: «Но чего же ты сейчас от меня хочешь?» Потому что она сможет ответить мне только через функцию Personality, то есть через заранее установленные представления.
А важно будет то, что мы попробуем вместе построить смысл ситуации. Что ты сейчас ищешь? Для меня это как будто горит внутри лба, когда я слушаю клиента: «Что он ищет? Что он ищет?» Вот это вопрос, который постоянно во мне работает.
Что вам внушают эти идеи? Какой смысл вы им придаете? Да, совершенно верно. Я думаю, это зависит от того, как сами аналитики понимают психоанализ. У некоторых психоаналитиков есть целое конструкционистское направление, и я чувствую себя к нему довольно близким. Вы знаете, что всю свою жизнь Фрейд использовал метафору археолога, чтобы говорить о работе психотерапевта. То есть он считал, что психоаналитик — это тот, кто снимает и снимает successive слои земли, чтобы обнаружить погребенные, утраченные идеи. Это значит, что в такой гипотезе вещи уже существуют, и нужно только убрать то, что их покрывает.
Но за несколько месяцев до смерти, в 1939 году, Фрейд написал статью «Конструкции в анализе», где сказал: всю жизнь я сравнивал аналитика с археологом, который копает. Но сегодня я спрашиваю себя, действительно ли это правда. Потому что я понимаю, что важно не столько раскопать, сколько построить из элементов прошлого некую конструкцию. И не так уж важно, истинна эта конструкция или нет. Главное, чтобы она могла что-то восстановить, открыть смысл. Он не говорит это именно такими словами, но мы хорошо знаем, что наша история — это в сущности история, которую мы себе рассказываем. Это не реальность, это фикция. И раз уж это фикция, то пусть она будет операциональной, пусть она работает.
Да, именно поэтому мне кажется важным следующее. Вчера некоторые из вас говорили о гештальт-терапии как об экзистенциальной терапии. Лично я очень много питался экзистенциальной философией. Но я не убежден, что гештальт-терапия — это экзистенциальная терапия. По двум причинам. Первая причина в том, что для экзистенциальной философии очень важна конструкция смысла. И много лет я сам думал, что психотерапия имеет своей целью выстраивание смысла. Сегодня я отношусь к этому более скептически, потому что смысл тоже может стать новым фиксированным гештальтом. А что тогда получается? Мы просто заменяем один зафиксированный гештальт другим зафиксированным гештальтом.
Поэтому сегодня я предпочитаю говорить не о терапии построения смысла, а о терапии построения опыта. Гештальт-терапия сосредоточена на опыте, на том опыте, который человек проживает изнутри. И каждый из нас может опираться на свой внутренний опыт, чтобы придавать ему смысл, но этот смысл должен оставаться подвижным. Я предполагаю, что у всех вас уже был такой опыт: вы рассказываете о некоторых аспектах своего переживания одному человеку — чтобы сказать ему что-то определенное. Если вы рассказываете тот же опыт другому человеку, то делаете это уже для того, чтобы сказать ему нечто другое. А третьему — еще что-то третье, явно или неявно. Это значит, что вы способны использовать свой опыт как своего рода резервуар смыслов, а не как нечто, раз и навсегда зафиксированное одним смыслом. И именно это меня в терапии интересует. Я нахожу это очень ресурсным.
Тогда возникает вопрос о потребности и квазипотребности. Я попробую это прояснить. Это вопрос, который я пытался разработать в главе моей книги, которая называется «Интенциональность в храбрости и мужестве». Я использую слово «интенциональность». Вы знаете, что это философский концепт. Для меня концепт интенциональности очень близок к идее функции. Интенциональность — это понятие, введенное в конце XIX века Брентано. У Гуссерля интенциональность определяет тот факт, что сознание — это всегда сознание о чем-то. Сознание всегда на что-то направлено. И если позже мы будем говорить о контакте, то сможем воспользоваться этой идеей. Это идея Гуссерля, но, разумеется, Гуссерль не терапевт, а философ.
Если сохранить саму идею о том, что сознание всегда на что-то направлено, то можно приблизить ее к тем идеям, которые дали нам психологи начала XX века. И тогда мы можем говорить о потребностях или квазипотребностях, которые ориентируют наше сознание. Когда я иду по улице и голоден, мое сознание будет останавливаться на местах, где можно поесть. Если же я не голоден, но вижу, что в машине скоро закончится бензин, тогда мое сознание будет ориентироваться на заправочные станции. Это значит, что именно потребности или квазипотребности направляют мое сознание. Опыт говорит нам о том, что в каждый момент есть и определенная направленность, и определенное отношение к окружению.
Здесь я использую термин, которым пользовался один из учеников Левина, — «аффорданс». Аффорданс означает то, что окружение мне предлагает. Например, если я устал, можно сказать, что окружение предлагает мне стул. Это то, что дает среда. Иными словами, в любой момент есть что-то, что меня подталкивает, что-то, что я замечаю. В любой момент я сознаю что-то, в любой момент есть некая направленность моего видения. Это значит, что я мобилизую определенную интенциональность, открывающую множество возможностей. Никто не остается совершенно безразличным: я могу быть заинтересован, могу хотеть уйти, могу хотеть приблизиться.
Когда нам хочется убежать, мы все равно что-то создаем. Возникает множество возможностей, которые зависят от тебя, зависят от меня и зависят от того, что происходит. А теперь представим, что ты мобилизуешь скорее притяжение. Тогда это притяжение может конкретизироваться, например, в том, что мы потом вместе пойдем пить кофе. Среди множества возможностей, как в воронке, выделяется одна возможность, которую мы называем намерением. То есть есть интенциональность, а есть намерение. Интенциональность — это очень широкое поле, а намерение — это уже выбранная конкретизация. Например, выпить вместе кофе. Но возможностей было множество. Потому что то, что ты вызываешь во мне, — это толчок, а этот толчок может принять тысячу форм. Это может начаться с кофе, а закончиться браком. Но в реальности большинство из нас сокращают свою креативность до чего-то более ограниченного. Я могу быть креативным в музыке, но совершенно не способен гладить свои рубашки. То есть я сужаю свою креативность.
Что же позволяет перейти от этого широкого поля к конкретной форме? От креативности к созданию, от интенциональности к намерению? Именно вмешательство функции Personality. Она говорит мне: «Жан-Мари, не забывай, что ты хорош в музыке, но плох в живописи». И тогда я не стану пробовать рисовать. Но это не только моя собственная оценка. Это еще и все то, что я подцепил от семьи, от окружения. Это также аффордансы среды. Например, если я живу в горах, у меня больше шансов стать хорошим лыжником, чем хорошим пловцом, и так далее.
Какой в этом интерес для терапевта? В начале сессии, в фазе преконтакта, мы имеем дело с ощущениями, которые еще смутны, неточны, с желаниями, которые еще не приняли форму. И как только пациент, клиент начинает называть свои ощущения, функция Personality очень быстро бросается на них, чтобы придать им смысл. Но этот смысл, скорее всего, будет преждевременным, потому что он недостаточно учитывает параметры настоящего момента. Это немного похоже на гипотезу, которую я вчера выдвигал с Анной: когда возникает телесная реакция, я спрашиваю, что происходит, и очень быстро появляется смысл. Но этот смысл приходит через функцию Personality. То есть клиент сразу говорит мне нечто уже оформленное, уже отнесенное к известной категории.
И потому как терапевт я буду стараться по возможности прерывать функцию Personality, чтобы позволить пациенту чуть дольше оставаться в настоящем моменте, не спеша придавать ему смысл, чтобы этот момент как можно дольше оставался именно опытом. Вероятно, это создаст путаницу. Вероятно, это создаст тревогу. Пациент скажет: «Это туман, это неясно». И когда пациент говорит: «Это туман, это неясно», — это исключительный шанс. Не нужно, чтобы терапевт тут же бросался быстро возвращать смысл. Этот момент спутанности может длиться пять, десять, двадцать секунд, иногда дольше. Это значит, что пациент, клиент не сумел воспользоваться своей функцией Personality, чтобы сразу придать смысл происходящему. То есть он потерян. Но именно в этом и есть шанс соприкоснуться с новизной. И построить смысл не из заранее готовых представлений, а из того, что можно открыть в настоящей ситуации: из ощущений, из того, что происходит в теле, из эмоций и так далее.
Это немного проясняет то, о чем ты спрашивал? Может быть, да. Но вовсе не обязательно, чтобы смысл возникал немедленно. Смысл может прийти позже. Я думаю, что мы и так придаем смысл очень быстро. И чем более мы тревожны, тем сильнее нам нужно, чтобы смысл пришел как можно скорее. Если же мы можем выдержать тревогу и какое-то время оставаться без смысла, то сохраняем подвижность. Как только смысл найден, что-то закрывается.
И еще один чрезвычайно важный элемент в этом моменте спутанности, в этом моменте новизны настоящего, — это переживание самого терапевта. Важно, чтобы терапевт мог использовать то, что он чувствует, как один из конститутивных элементов ситуации. Потому что то, как ты на меня воздействуешь, и то, как я воздействую на тебя, — это элементы, из которых будет строиться мой ответ.
Мы начинаем сессию. Пациент говорит мне: «Я чувствую, как мое сердце бьется очень быстро, я тревожусь». В индивидуалистической парадигме ясно, что эта тревога принадлежит пациенту. Тогда спрашивают: «Что делает тебя тревожным? Это что-то, что тебе знакомо по другим новым ситуациям, по встрече с новым человеком?» И терапевт продолжает: «Да, а что это тебе напоминает из твоей истории?» То есть в индивидуалистической парадигме опыт разворачивается как нечто, принадлежащее исключительно клиенту.
Но можно подойти к этому и с точки зрения ситуации. Возможно, я тоже имею отношение к его тревоге. В зависимости от того, как я принимаю пациента, я могу создавать тревогу или не создавать ее. Возможно, это и моя собственная тревога, которую я каким-то образом ему передаю. Это значит, что в полевой перспективе мы скорее скажем: есть тревога. Давайте поместим ее в центр и посмотрим, как можно с этим работать в плане индивидуации. Если я подхожу к тебе определенным образом, я создаю в тебе нечто.
В этом смысле я действительно что-то тебе создаю. Но что именно я создаю? Я создаю, вероятно, какую-то задержку дыхания. И как только возникает эта задержка дыхания, ты сразу начинаешь искать смысл: «Чего ты от меня хочешь? Кто ты? Что происходит?» Я скажу тебе: «Скажи, что ты чувствуешь». И ты ответишь: «Я чувствую страх, тревогу. Я чувствую угрозу». И тогда я скажу: «Ты чувствуешь угрозу? Но ведь я пришел к тебе с самыми добрыми намерениями. Я пришел, чтобы поддержать тебя, удержать тебя, обнять тебя. Как ты можешь интерпретировать мое приближение как угрозу? Что это тебе напоминает из твоей истории?» Это типично. Я, конечно, утрирую, но именно так это и происходит.
Я могу не осознавать, что, когда я к тебе приближаюсь, это создает угрозу. Я думаю, что подхожу к тебе с намерением нежности, поддержки. Но ты чувствуешь с моей стороны что-то другое. Кто прав? Конечно, терапевт? Только терапевт? Нет, конечно нет. Мне нужно интегрировать в свой опыт что-то из твоего опыта. А это значит, что мне нужно разбираться. Потому что если я остаюсь только тем, кто я есть, и уверен, что не представляю угрозы, то я не смогу принять, что ты воспринимаешь меня как угрозу. И тогда я скажу, что переживание угрозы — это только твое. И если такой опыт повторяется тысячу раз — не только в терапии, но и в жизни, — ты постепенно построишь представление о себе как о человеке, который боится окружающих, а окружающие будут оставаться как бы вне ответственности за то, что с тобой происходит.
Именно поэтому работать в полевой перспективе для меня означает понимать следующее: я не знаю, параноик ты или нет. Я не знаю, действительно ли здесь есть угроза или нет. Я не знаю, являюсь ли я угрожающим человеком или нет. Мы сможем узнать это только вместе. И мы будем исходить из новизны ситуации. И здесь мы снова возвращаемся к идее о том, что мудрый человек не знает заранее, является ли он угрожающим или нет. Потому что он понял, что может создавать угрозу, а может и не создавать. Поэтому он не знает заранее, угрожает он или нет. Вы понимаете, к чему это нас приводит?
