Кто-то задавал мне вопрос о длительности терапии. Я ответил самым актуальным для себя образом, потому что уже несколько лет практикую другую форму терапии, которая кажется мне очень интересной. Это своего рода адаптация к моему образу жизни. Я много перемещаюсь, и это не позволяет мне брать пациентов в формате регулярных встреч, когда человек приходит, например, каждый вторник в четыре часа. Кроме того, многие из тех, кто сейчас хочет проходить у меня терапию, — это люди, которых я встретил на семинарах. Чаще всего это профессионалы, и чаще всего это люди, которые уже прошли немало терапий. С ними я работаю в интенсивном формате.
То есть человек приезжает ко мне или селится в гостинице поблизости, и в течение трех дней, четырех дней или недели мы проводим по три-четыре сессии в день. Мне это кажется очень интересным по нескольким причинам. Во-первых, человек оказывается выведен из своего обычного контекста, и ему не нужно думать ни о чем, кроме того, что с ним происходит. Ему не нужно забирать детей из школы, не нужно готовить ужин для семьи. Он может сосредоточиться только на себе и на своей работе. Поскольку я живу в сельской местности, у него есть возможность гулять, усваивать, интегрировать происходящее. У него есть время писать, делать заметки, размышлять. Сам по себе интенсивный характер работы представляется мне важным и интересным терапевтическим фактором.
Есть и другой важный фактор, который придумал не я, а один психоаналитик, в частности Отто Ранк. Это ограниченная длительность. И клиент, и я заранее знаем, что в субботу все закончится. У нас есть восемь сессий, девять сессий, двенадцать сессий — и потом конец. Сам факт знания срока очень сильно ускоряет процесс. По моим наблюдениям, работа, которую удается проделать таким образом за дюжину сессий, может быть эквивалентна тому, что обычно делается за год или два терапии. Для нарциссизма терапевта это немного неприятно, потому что приходится признать: дело не только в компетентности терапевта. Есть еще и временные условия, которые сами по себе обладают терапевтическим действием. Поэтому полезно помнить, что у некоторых ваших пациентов могут быть доступны и такие форматы. Но я никогда не пробовал эту форму с начинающими пациентами.
Человек знает, что в субботу все закончится, и возникает своего рода бессознательная адаптация к тому времени, которым мы располагаем. Если кто-то из вас изучал групповую динамику, например ведение того, что раньше называли диагностическими группами, вы хорошо знаете, что группа организует свое существование в зависимости от времени, о котором ей известно. Если мы знаем, что у нас впереди три дня, мы выстроим динамику группы на эти три дня со всеми ее фазами. Если знаем, что у нас восемь дней, мы растянем ситуацию. Если знаем, что у нас только четыре часа, процесс развернется в пределах этих четырех часов. Существует бессознательная адаптация ко времени, к знанию о времени. Это полностью противоположно традиционной психоаналитической системе, где времени как будто нет. У меня есть коллеги, которые оставались в психоанализе двадцать пять лет. Я думаю, что если бы психоаналитик сказал им: «Мы остановимся через столько-то лет», процесс развивался бы иначе.
Для меня это не полюса и не полярности. Это часть процесса контакта. Это движение туда и обратно, как вдох и выдох. То, что традиционно называют работой постконтакта, — это работа, которая в основном совершается вне сессий. Возможно, именно поэтому о постконтакте написано не так много литературы. Это работа ассимиляции. И увидеть, была ли ассимилирована пережитая ситуация, мы сможем уже в следующем предконтакте. В постконтакте есть несколько задач. Есть отступление, то есть способность отделиться, прервать прямой контакт. Есть ассимиляция, интеграция опыта. Некоторые переживания усваиваются за пять минут, а некоторые — за несколько дней, месяцев или лет.
Постконтакт любовной или глубокой аффективной связи может длиться очень долго. Когда я теряю любимого человека, когда кто-то, кого я любил, умирает, и мне нужно ассимилировать эту утрату, это может занять несколько лет. Это та фаза, в которой мы имеем дело и с тем, что психоанализ называет «проработкой», то есть с работой интеграции и ассимиляции. Мы также знаем, что именно в этой фазе строится или изменяется функция Personality. Через ассимиляцию опыта функция Personality должна включить в себя новый пережитый опыт. Раньше я был человеком, который… А теперь я человек, который… Нужно найти место для этого опыта и заново скомпоновать всю функцию Personality, исходя из прожитого.
Перлз и Гудман также указывают, что именно в этой фазе формируются две модальности, о которых говорится в последней главе издания Thérapie: сублимация и реактивное образование. Эти механизмы могут проявляться и в другие моменты, но именно в фазе постконтакта они формируются. Вот что я могу быстро сказать по этому поводу.
Можно сказать, что терапия закончена, но тогда возникает вопрос: через пять лет, через шесть лет — в какой момент, каким образом, по какой технике это определяется? Есть ли среди вас кто-то, кто знает объективные критерии? Мне самому было бы очень интересно это узнать. Если у вас есть вопросы на эту тему, которые попадут на встречу в Берлине, я был бы очень рад их услышать.
Во-первых, всегда можно считать, что терапия не закончена, потому что в углах всегда остается немного пыли. Но с того момента, когда мы считаем, что пациент уже может сам справляться с этой пылью, мне кажется важным подталкивать его к выходу. Исидор Фром говорил так: когда устанавливается отношение с психотерапевтом, этот терапевт становится незаменимым человеком. И он играл словами: терапевт — персонаж indispensable, и с первой же минуты терапевт должен работать над тем, чтобы стать dispensable. То есть с самого начала нужно работать на то, чтобы перестать быть необходимым.
Он давал и другой ответ, который мне тоже кажется забавным и немного провокационным. Он говорил, что терапия заканчивается тогда, когда пациент начинает рассказывать интересные вещи. Что это значит? В той особой юмористической форме, которая была у Исидора Фрома, это значит следующее: пока терапия не закончена, когда пациент что-то мне рассказывает, я слушаю не столько сами вещи, сколько пациента. Я воспринимаю это как способы говорить мне о себе. Если он рассказывает мне фильм, событие из детства, роман, я слушаю это не как угодно, а пытаюсь понять, что именно он мне этим говорит, о чем просит, рассказывая это. А когда пациент начинает рассказывать мне интересные вещи, это значит, что я действительно слушаю уже сами вещи. Если он рассказывает мне фильм, мне становится интересен фильм, а не только пациент, потому что изменился сам способ, которым он мне это рассказывает.
Меня спросили: в каком случае вы не используете гнев? Используете ли вы гнев? Нет, я не обязательно прикасаюсь к пациенту. А для чего, по-вашему, нужен гнев? Для меня самого? Да, гнев тоже имеет функцию. У всякой эмоции есть функция. И функция гнева — остановить другого. Это способ сказать другому: «Стоп. Дальше ты не пойдешь». И это не обязательно нужно для того, чтобы спасти собственную шкуру. Это может быть и потому, что Ego-функция пациента не способна работать. Тогда мой гнев может стать способом временно заместить его Ego-функцию.
Например, в какой-то момент мне кажется, что пациент совершенно не способен сделать выбор в свою пользу, вплоть до того, что ставит себя в опасность. И тогда я могу использовать гнев как выражение заместительной Ego-функции. Если воспользоваться языком Морено, это способ стать своего рода вспомогательным Ego.
