Стратегия работы с внутренней феноменологией появилась позже, чем стратегия работы на границе контакта. Ее, собственно, Перлз создал уже в более поздний период своей жизни, когда разругался со многими коллегами в Нью-Йорке, расстался с женой, нашел себе молодую любовницу по имени Майя, лет на двадцать или тридцать моложе, и уехал из Нью-Йорка в Калифорнию. Есть, как говорится, с кого брать примеры. В Калифорнии он уже в основном работал не индивидуально, а с группами. Наверное, индивидуальная работа его уже не так привлекала, а может быть, просто формат групп оказался для него более естественным на этом этапе. Если вы видели видеозаписи сессий Перлза, а они сохранились, их пять или шесть, и они есть на YouTube, то это были довольно своеобразные терапевтические группы. На мой взгляд, там собирались такие совершенно объявленные истерички, и он с ними работал в своем характерном стиле. Он, конечно, многого не видел, но как харизматическая личность был устроен так, что люди за ним перебегали туда-сюда. В общем, это были очень специфические терапевтические группы, и именно там он стал применять стратегию, которая получила название стратегии внутренней феноменологии.
Отказ от прежнего способа работы не обязательно был связан с возрастом или усталостью. Просто это действительно очень хорошая стратегия, о которой мы еще отдельно будем говорить. С точки зрения метода она известна скорее под популярным названием «горячий стул». Хотя само это название, конечно, довольно упрощающее. Но если человек хотя бы знает словосочетание «горячий стул», это уже неплохо, потому что даже далеко не все студенты гештальт-программ понимают, что это такое. Я, например, однажды, утомившись принимать зачеты, дал письменную работу, и одна прекрасная студентка на вопрос о технике «горячего стула» написала: «Это стул, стоящий в освященном кругом». Вот вам и понимание метода. Так что даже упрощение не всегда приводит к реальному пониманию.
Собственно, техника «горячего стула», работа с полярностями и вся эта стратегия стали особенно известны еще и потому, что именно они первыми пришли на территорию разваливающегося Советского Союза. Те гештальтисты, которые учились у Перлза в Калифорнии, осваивали уже не столько ранний этап развития гештальт-терапии, связанный с Нью-Йоркским институтом гештальт-терапии, сколько его поздние нововведения. Поэтому сама гештальт-терапия у нас долгое время и понималась прежде всего как техника «горячего стула». Отсюда и возникла устойчивая ассоциация: гештальт-терапия — это, значит, «горячий стул». Хотя на самом деле это, конечно, далеко не так.
И тогда вначале важно понять, что вообще такое внутренний феномен, почему эта стратегия называется стратегией работы с внутренней феноменологией и что вообще такое феноменология. Мы с вами об этом уже говорили, но сейчас некоторые вещи стоит вспомнить. Феноменология — это одно из трех теоретических оснований гештальт-терапии. Под феноменом мы понимаем довольно простую вещь: это некоторое явление, которое дано нам в нашем чувственном опыте. Если совсем упростить, феномен — это то, что мы видим, слышим, обоняем, осязаем; это то, что дается нашему сознанию и нашим органам чувств.
Любая реальность всегда производна от субъекта реальности. Реальность всегда субъективна. Мы не имеем дела ни с какой так называемой объективной реальностью, потому что инструментов познания объективной реальности у нас нет. У нас есть только наши чувства, наши основные якоря, которые соединяют нас с этой реальностью. Поэтому реальность всегда субъективна, она всегда производна от того субъекта, который эту реальность наблюдает и описывает. Мы все с вами находимся в одной и той же комнате, но даже то, как мы сидим, уже меняет для нас эту реальность. Мы зашли и увидели, что сидим не как обычно, не под камином, а в другом месте, и у многих первая реакция была: что-то не так. И действительно, для одного человека камин прямо перед глазами, он может на него смотреть, а для другого, чтобы увидеть камин, нужно специально повернуть взгляд. Даже такая простая вещь показывает, что реальность мы наблюдаем и воспринимаем сугубо субъективным образом. И вот то, что мы наблюдаем в реальности как субъективную единицу этой реальности, и называется феноменом.
Для любого психического феномена важно еще одно свойство. Наше сознание не просто фиксирует феномены, оно всегда обладает свойством интенциональности. Интенция — это направленность на что-то. То есть наше сознание с помощью внимания, интереса, влечения, актуальной потребности не просто так что-то видит, слышит, трогает или замечает. Если сейчас под ногами что-то шевелится, этот феномен вторгается в мое сознание и нарушает мою текущую направленность, я с ним встречаюсь и вынужден обратить на него внимание. Почему? Потому что срабатывает интенция. Наше сознание всегда направлено на что-то. Мы ничего не воспринимаем просто так. Мы не дятлы, которые просто долбят стол, и не скворцы, которые просто так поют. Наше сознание устроено так, что всегда есть некоторый объект, на который оно направлено. Это и называется свойством интенции или интенциональности.
В силу того что сознание интенционально, тот феномен, на который направлено внимание, превращается в фигуру. Если я сейчас смотрю налево, то то, что находится слева, становится фигурой: я вижу это лучше, детальнее, отчетливее, чем, например, Сережу, Тамару или кого-то еще. Если я переведу взгляд на Тамару, то уже она станет более очерченной фигурой, а все остальное отойдет на фон. Но так устроено не только зрительное восприятие, так вообще устроено все наше чувствование. Если я смотрю на одного человека, у меня возникают определенные чувства, окрашивающие это восприятие. Если я смотрю на другого, возникают уже другие чувства. Благодаря изменению фокуса внимания, благодаря интенции, наше сознание все время находится в движении между фигурой и фоном.
Когда мы говорим о внутренней феноменологии, мы имеем в виду, что внутри нашей психики существуют не только внешне воспринимаемые феномены, но и внутренние. И вот внутренний феномен в этой стратегии понимается как некоторый изолятор. То есть внутри психики содержится некое изолированное содержимое, отделенное от остального внутреннего мира как будто замком. Оно закрыто. Что может быть внутри этого изолятора? Это может быть весьма динамическое содержание, не просто образ, а целая закрытая история, связанная с детством, с отношениями с папой, с мамой, с кем угодно. А может быть просто зрительный образ, который время от времени выстреливает, и если начать смотреть, что это за образ, то за ним обнаруживается целая история, которую потом вполне можно рассказать, если ее развернуть и раскрасить.
Обычно этот изолятор окружен мощной стеной переживаний, часто весьма неприятных — страха, вины, стыда. Кроме того, его окружает и когнитивная стена в виде запретов, норм, канонов, предписаний и прочих установлений. Это уже интроекты, то есть нечто, что изначально не является нами. Как только человек начинает вспоминать эту историю, внутри изолятора возникает очень бурная жизнь. Иногда он буквально вываливается наружу в виде большой и развернутой истории. Но пока он находится во внутреннем свернутом состоянии, он похож на черную дыру: никакого обмена энергией между этим изолятором и окружающей средой, другими частями внутреннего мира, не происходит. Это такая энергетическая язва, которая не просто не распространяет энергию, а либо удерживает ее внутри себя, либо втягивает в себя всю остальную энергию, которая есть в нашем внутреннем мире.
Такие внутренние феномены далеко не всегда касаются актуальной реальности. Обычно это истории из прошлого. Но переживания, связанные с этими историями, вполне реальны, они продолжают давать о себе знать в настоящем. Именно в такой форме внутренние феномены и существуют. И мешают они очень многому. Они мешают нашей свободе, мешают спонтанности, мешают быть самими собой, мешают развитию человеческого, мужского или женского потенциала. Они переживаются как нечто чуждое, ненужное, отягощающее, тяжелое, неповоротливое, давящее. Это то, от чего человек в принципе хотел бы избавиться, но одновременно боится к этому приближаться. Потому что если раскрыть этот феномен, придется преодолеть запреты, а кроме того, мы как будто третьим глазом чувствуем, что в этом изоляторе очень много энергии. И когда возникает вопрос о том, чтобы этот изолятор исследовать, часто поднимается сильный страх: если эта энергия начнет высвобождаться, она может и меня разрушить, и мир разрушить к чертовой матери. Поэтому хочется скорее укрепить преграду, стену, замок и держать все это под контролем.
Чем больше у человека таких изоляторов, тем больше в его жизни контроля и власти. Не потому, что он какой-то особенно властный по характеру, а потому, что свободным человеком в своем внутреннем мире он себя не чувствует. Все время возникают специальные препятствия, которые приходится преодолевать. И что может быть примером такого внутреннего изолятора? Да самые разные вещи. Это могут быть непережитые до конца кризисы, например кризис, связанный с насилием, или какая-то непережитая актуальная уязвимость. Тогда возникает образ, в котором очень много боли, отчаяния, ярости, и он закрывается на замок, превращаясь во внутренний феномен, втягивающий на себя энергию.
Это могут быть и простейшие родительские установки, которые когда-то были даны нам в виде аудиального восприятия, инструкции, приказа. Например, мальчику говорили: «Мальчик должен быть сильным». И тогда все проявления слабости, которые он мог бы себе позволить, — случайные слезы, неуверенность, растерянность, страх — начинают засовываться внутрь этого изолятора как опыт нелегального свойства. Этим нельзя пользоваться, потому что мама сказала, что такие состояния и такие переживания не могут находиться в свободном обиходе. И тогда человек вместо того, чтобы признать обычную неуверенность или растерянность, награждает себя каким-нибудь ярлыком вроде «у меня депрессия». Хотя за этой депрессией может стоять самая обычная неуверенность, обычная растерянность или еще какие-то вполне человеческие переживания, вовсе не являющиеся чем-то чудовищным. Но лучше назвать это депрессией и таким образом отгородить от всего мира.
Это могут быть и другие установки родительского свойства. Например, что женщиной быть опасно. Мы с вами об этом уже говорили. И тогда все, что связано с пробуждением женственности, то есть с чисто соматическими и биологическими проявлениями, тоже уходит в изолятор. Девушка, взрослеющий подросток, наблюдает этот феномен: грудь растет, появляются менструации и так далее. Сам феномен никуда не девается, он все равно есть. Но переживания, связанные с появлением женственности, уходят в этот изолятор, потому что все время слышится голос матери: женщиной быть опасно, матерью быть можно, а женщиной быть — это уже что-то плохое, почти «блядство». И тогда все, что хоть как-то связывается с этим понятием, начинает складываться внутрь изолятора. Даже то, что к «блядству» не имеет никакого отношения, но по внутренней логике опыта оказывается с ним сцеплено, тоже туда погружается.
Если таких изоляторов много, то наш внутренний мир, а затем и внешний, начинает расщепляться на то, что нам позволено и можно, и на то, что нам нельзя; на то, что я легко делаю и с чем хорошо справляюсь, и на то, с чем у меня возникают сложности. Если совсем упростить, мир расщепляется на черно-белый вариант: это все плохое, мерзкое, отвратительное, ненужное, а это все хорошее, важное, правильное. В зависимости от количества изоляторов эти части могут быть вовсе неравны. И то, что доставляет нам апатию, отчаяние, злость и прочие тяжелые переживания, может занимать даже больший объем внутреннего мира, чем то, что вообще приносит радость и удовольствие.
Именно поэтому в работе с внутренней феноменологией мы используем технику, связанную с работой с полярностями. Потому что все, что легально, мы обычно делаем почти автоматически, без труда. А все, что переживается как нелегальное, оказывается вытесненным, изолированным, закрытым и требует специальной работы, чтобы снова стало частью живого внутреннего мира человека.
