Гештальтерапия была ответным продуктом и результатом развития всей предшествующей психотерапевтической мысли. Она основывалась на своих предшественниках, на своих «папах, мамах, братьях и сестрах». Она выросла и развивается в определенном историческом контексте, возникла из определенных философских течений и существует в определенной культурной традиции. В этом смысле гештальтерапия — не просто направление психотерапии. На сегодняшний день по степени воздействия на нас это вполне сопоставимое с психоанализом культурное течение. Есть немало литературных произведений, которые по жанру вполне можно назвать гештальтистскими. Есть гештальтистские фильмы, есть гештальтистская живопись; Лора Перлз сама очень хорошо рисовала. То есть это определенная культурная практика.
Поэтому, когда вы занимаетесь психотерапией и гештальтерапией, можно, конечно, исходить из того, как в начале появления гештальтподхода в Советском Союзе его сравнивали с «горячим стулом»: вот есть горячий стул, здесь собака сверху, собака снизу, какие-то поздние отдельные метафоры и высказывания, и вот мы этим занимаемся, «бацаем гештальт». Можно подходить к этому так, а можно — как к определенной культурной практике, от которой зависит не только наша терапевтическая эффективность, но и вполне наш стиль жизни, собственно, терапевтов. Какой стиль жизни гештальтистского сообщества мы формируем, какой стиль жизни клиентов. То есть где-то в очень малой степени, может быть, лечим, где-то в очень малой степени что-то конструируем, а вообще, наверное, знакомим тех, кто рядом с нами, с тем стилем жизни, который лежит в рамках гештальтподхода. Так что для меня это гораздо более широкая вещь.
Но если есть стиль жизни, то он всегда требует каких-то философских оснований. Мы всегда опираемся на какие-то принципы, на какие-то идеи, и именно это обеспечивает нам безопасность. Поскольку эта лекция читается в самую первую трехдневку именно для того, чтобы как-то пройти преконтакт, в том числе и преконтакт в этой большой группе, и максимально удовлетворить потребность в безопасности, хорошо бы понимать, на что я внутри себя опираюсь и что является в рамках гештальтподхода моими опорными точками. А это всегда некоторые идеи, которые помогают мне не находиться в шоковом состоянии, а скорее ориентироваться в окружающем пространстве и быть в нем эффективным.
Если посмотреть, какие идеи гештальтподход взял из предшествующего развития психотерапии, из философии, из стиля жизни общества, из культуры и истории, то первая идея, которая приходит в голову, — это идея об опыте, который в какой-то мере противостоит знанию. На что я опираюсь: на опыт или на знание? На самом деле это не жесткое противопоставление, а скорее две полярности: опыт и знание. Нужен и опыт, нужны и знания. Но все предшествующие направления психотерапии, например психоанализ, скорее говорили о том, что в итоге важно знание. Работает психоаналитик с анализируемым человеком и дает ему какое-то недостающее знание в виде своей интерпретации, которое должно облегчить ему жизнь.
В этом смысле, хотя Фрейд был первым, кто обращался к личной истории человека и, исследуя эту личную историю, опирался на опыт, в итоге он оказался перед известным расщеплением. Он был сыном своей эпохи и, по сути, наследовал тому, о чем еще в XVI веке говорил Фрэнсис Бэкон: знание — сила. Опыт — это как бы то, что знанию предшествует. Конечно, хорошо исследовать особенности ранней детской травмы. Это правда достаточно уникально и до Фрейда почти не возникало в истории человеческой мысли: исследовать историю жизни ребенка и смотреть, что с ним происходит. Но дальше он как будто отказывался от проживания этого опыта, потому что пациент был, по сути, бессилен, и предлагал совершенно иную схему: а теперь я тебе скажу, а теперь я проинтерпретирую тебе то, с чем тебе пришлось сталкиваться в жизни. В этом и есть расщепление психоанализа.
Это опять-таки итог того, что сам психоанализ развивался в атмосфере XIX века, в атмосфере рационализма, достаточно распространенного философского учения, где главная вещь — примат и самая большая сила человеческого ума. И расщепление оказалось не только между знанием и опытом. Оно поселялось уже внутри психики человека. Ортодоксальный, классический психоанализ никогда не обращал особого внимания ни на тело, ни на эмоциональные проявления человека. В этом смысле он рассматривал индивидуума как совершенно изолированную вещь.
И это вопрос не только теоретический, не только первое философское основание — знание против опыта. Это то, что продолжает волновать, например, меня и в моей ежедневной терапевтической деятельности. Что я даю клиенту и зачем он ко мне приходит: за знанием или за опытом? И как я могу преподнести это в мире, где мы до сих пор продолжаем жить, по крайней мере на уровне обыденного сознания, в атмосфере рационализма, то есть в атмосфере ориентации на знание? Зачем каждый из вас здесь находится, на что опирается? На то, что это будет некоторый достаточно болезненный опыт, который придется периодически проживать в течение этих четырех лет, и каждый из вас уже так или иначе этого коснулся? Или это будут строгие, четкие, отточенные знания, которыми я снабжаю вас? Между этими двумя жанрами, между этими двумя полярностями, приходится находить какую-то собственную точку опоры.
Потому что если мы обращаемся к клиенту так, как будто он приходит к нам за знаниями, тогда, как говорила вчера Лена, мы неизбежно выступаем в роли экспертов. Мы знаем, что надо клиенту, мы знаем, что с его умом не все в порядке, мы знаем, что обладаем большими знаниями, чем он, и тогда начинаем его воспитывать, учить, превращаемся в учителей, которые снабжают соответствующими знаниями. И в общем не даем ему возможности встретиться с тем, что все-таки самое главное в нашей жизни — это опыт человеческой жизни. Когда говорят о вкусе к жизни, предполагается, что этот вкус дается прежде всего нашими непосредственными ощущениями, нашей феноменологией, благодаря которой мы действительно оказываемся не просто причастными к жизни, а в самом потоке жизни и начинаем реально ощущать ее вкус. И этот вкус, конечно, бывает очень разным.
Эта полярность между опытом и знанием существует в разных направлениях. Если бы это был психоаналитически ориентированный проект, то что делают психоаналитики в таких проектах? Они берут двадцать или двадцать пять томов Зигмунда Фрейда и посвящают много времени конспектированию его трудов. А потом анализируют, каким образом каждая строчка в работе Фрейда по той или иной теме оказала влияние на нынешнюю жизнь. Многие, кто в свое время конспектировал марксистско-ленинскую философию, труды классиков марксизма-ленинизма, хорошо понимают этот жанр.
Но здесь важно еще и то, как понимается время. Фрейд был дитя своей эпохи, своей культуры и своей личной истории. С одной стороны, он был евреем, который не признавал иудаизм, а иудаизм говорит: все впереди, мы ждем Мессию. С другой стороны, он жил в католической, христианской Австро-Венгрии, где доминировали совершенно другие представления. Христианское представление состоит в том, что главное событие мировой истории уже произошло. В годы рождения и жизни Фрейда это было событие, случившееся тысяча восемьсот с лишним лет назад: распятие Христа. Это пиковое время мировой истории, главное событие, и все, что после него, — уже после главного события.
Интересно, что хотя Фрейд все время боролся против христианства, даже написав в 1930 году «Будущее одной иллюзии», где прокламировал, что с христианством будет происходить дальше, как ни парадоксально, само психоаналитическое течение во многом оказалось основано на этой логике. Что по-психоаналитически определяет жизнь всех этих знаменитых клиентов — Доры, Анны О., президента Шребера, маленького Ганса? То, что с ними когда-то произошло: ранняя детская травма, травмы, неблагополучие и еще что-то. Это и было главным, пиковым событием их жизни. И дальше, поскольку это главное пиковое событие вроде уже произошло, время в анализе как будто течет вспять. Это, кстати, такое мнимое время.
Образец мнимого времени — русские иконы. Там все самое главное уже внутри, уже в центре поля, все уже произошло. Надо как будто готовиться к этому и доживать или выживать. Что, собственно, и делали пациенты психоаналитиков: они скорее доживали, поскольку главное событие в их жизни уже произошло. А психоаналитик выступал в роли человека, который их сопровождал. Отсюда и представление о бесконечности анализа, о том, что можно анализировать бесконечно долго, пока тот или иной клиент не умрет.
Как Сергей Панкеев, Человек-волк: сначала его терапевтировал Фрейд — не помогло, потом Бинсвангер — не помогло, потом Карл Густав Юнг — не помогло. Он все жил и жил, а в конце жизни, так и не излечившись ни от какого своего невроза, написал прекрасные мемуары, несколько поиздевавшись над этой идеей психоанализа о мнимости времени. И не случайно, исходя из психоанализа, невозможно было бы организовать никаких форм кратковременной психологической помощи. Это что-то очень долгое, основательное, массивное, на всю оставшуюся жизнь. Отсюда и мнения, идущие из американских фильмов, что каждый уважающий себя человек должен иметь своего психоаналитика, к которому ходит регулярно, и это длится постоянно. То есть в модели психоанализа аналитик скорее является тем, что сейчас в оргконсультировании назвали бы коучем: сопровождающим, человеком, который сопровождает клиента всю оставшуюся жизнь. Потому что больше никаких пиковых событий в жизни клиента уже произойти не может.
В этом смысле Фрейд сам впал в пессимизм, и можно понять, как в такую достаточно пессимистическую позицию вообще можно впасть. Старческая болезнь и так далее, но сама логика здесь действительно была важной. И не случайно такое отношение ко времени породило протесты: вообще все не так, все может быть совершенно по-другому. В гештальтерапии здесь тоже есть достаточно серьезное расщепление, есть два подхода. С одной стороны, время — и это восточное направление, от которого в последний период жизни подпитывался Фриц Перлз, — понимается как циклическое: что-то начинается, как Лена рассказывала вчера о колесе сансары, и к чему-то приходит. И только позднее, уже со времен существования Кливлендского института и Джозефа Зинкера, стал появляться цикл контакта, когда было положено основание тому, что мы живем в некотором продленном времени.
И не только мы живем, не только живет клиент, но и весь наш цикл терапии когда-то начинается и когда-то завершается. Существуют разные циклы: индивидуальные, семейные, интерактивные и так далее. Мы каждый раз находимся в разном цикле контакта, но это всегда то, что имеет возможность завершиться. И тогда это уже не бесконечно. Мы находимся во времени, мы стремимся к некоторому финальному циклу контакта, к некоторой финальной точке. Мы не можем ее удержать, хотя иногда сильно стремимся, впадая в эготизм. Но потом все-таки наступает ассимиляция, возможность получить некоторый опыт и дальше на основании этого нового опыта двигаться вперед.
В этом смысле это очень созвучно тому, что говорят экзистенциальные терапевты, которые тоже находятся в одном психотерапевтическом поле с гештальтерапией: самый пиковый момент жизни человека, как говорит Виктор Франкл, — это последний момент его жизни. Только в самый последний момент жизни он понимает, зачем живет. А до этого поиск смысла остается для него незавершенной задачей, незавершенным гештальтом. И именно этот незавершенный гештальт является основным стимулом не для доживания и не для выживания, а для достаточно продуктивной, эффективной жизни даже в тех невыносимых условиях, в которых сам Франкл находился, получив опыт пребывания в концентрационном лагере.
Этот подход совершенно меняет наше представление о том, что мы делаем с нашим временем, как мы с ним обходимся и что мы транслируем клиентам. Будем ли мы с ними доживать травму или будем продуктивно относиться к настоящему? Именно эта точка зрения, связанная со временем, породила один из основных принципов гештальтерапии — принцип «здесь и сейчас», связанный с жизнью в настоящем, а не с тем, чтобы питаться прошлым или питать иллюзии и фантазии по поводу прекрасного будущего.
И с этим же связана теория парадоксального изменения Арнольда Бейссера: изменения не начинаются путем силы воли. Сила воли — вещь, скорее нужная в каких-то совсем других обстоятельствах. А здесь очень важно встретиться с бессилием, беспомощностью, с тупиком. Почему феномену тупика Перлз посвящал в своих работах так много внимания? Потому что только встреча с тупиком, с растерянностью, с бессмыслицей, с беспомощностью может толкнуть нас на какие-то изменения. А если мы этого не учитываем, то двигаемся куда-то непонятно куда и не сворачиваем с того пути, который нам вполне может и не принадлежать. Это чей-то другой путь. Если я не учитываю собственного времени, я могу оказаться в ситуации, которая скорее будет для меня вредной.
Еще одна очень важная вещь — на что я ориентирован в плане взаимодействия с окружающей средой. Я бы обозначил это как принцип, связанный с диалогом, который противостоит монологу. Понятно, что терапевтическая практика, идущая от психоанализа, — это скорее монолог. И хотя существует понятие сократического диалога, Сократа и Платона считают основателями диалогического общения, на самом деле, если вы почитаете диалоги Платона, то увидите, что это довольно специфический диалог. Там один человек как будто ведет другого к заранее известной истине. Это не совсем то, о чем говорил Мартин Бубер.
Для Бубера диалог — это встреча. Встреча меня с совершенно другим человеком. Не попытка его породнить с собой, какими-то узами связать, назвать своим сыном, дочерью, еще кем-то, не попытка полностью залезть в него или втянуть его в себя. Я всегда говорю, что муж и жена — это чужие люди. Когда они начинают слишком родниться, в их семейной жизни начинается всякая хрень. Потому что чужими им как-то легче оставаться в той близости, которая возможна именно между разными людьми. И в этом смысле диалогическое отношение предполагает признание этой чуждости, этой инаковости, а не ее отмену. Именно это и становится одним из важнейших оснований гештальтподхода.
Это противостояние диалога и монолога лежит в основе того, что помимо индивидуальной феноменологии, индивидуального осознавания, есть еще очень важная вещь, о которой говорил Хайдеггер, — феноменология взаимодействия. Когда действительно два одиночества, а человек, как говорил Хайдеггер, по природе одинок, ищут другого, чтобы на этого другого как-то опереться, с ним встретиться. И благодаря этой встрече обеспечивается смысл жизни — разный для обоих, для этих двух встретившихся людей. Как если бы они шли по проселочной дороге, по тропинке, и внезапно встретились.
Мы живем и работаем с клиентами как раз для того, чтобы они смогли встретиться. Сначала встретиться с собой, потом встретиться с той системой отношений, в которой они находятся, чтобы они исследовали феномены взаимодействия, вытекающие из диалога: терапевтические отношения, дружбу, привязанность, отношения между мамой и папой, вообще родительские отношения, отношения в сообществе. Это тоже происходит, если можно организовать такой диалог.
Важная идея и важное основание, о котором тоже стоит помнить, — это то, что я обозначаю как синтез против анализа, или целостность против разделения. Понятное дело, идея холизма, или целостности, в этом кругу всем хорошо известна. И это тоже была, скорее, реакция на анализ, на аналитический подход, на желание все разделить и, как следовало из позиции рационализма, во всем добраться до самой сути. Открыть, наконец, путем анализа не только молекулу или атом, но и то, из чего атом состоит; открыть какую-то исходную точку процессов и выявить причину, которая наконец вылечит все болезни.
Это была прекрасная идея, существовавшая как раз во времена Фрейда, — так называемая панацея, лекарство, которое лечит все болезни. Многие медики в XIX веке были этой идеей очарованы, создали благодаря этому прекрасные медикаменты, но именно потому, что искали какую-то одну причину. В поисках этой одной причины пытались организовать причинно-следственную связь. Об этом я уже говорил, и на этом основан некоторый анализ.
Гештальт стал определенной антитезой этого явления. Гештальт-подход говорит о том, что никакой одной причины нет. Есть некоторое поле. Возникла идея, взятая из гештальт-психологии, что существует поле, представляющее собой совокупность определенных взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, что мы находимся в этом поле и являемся его частью, что по типу поля функционирует не только наше зрительное восприятие, как думали вначале академические гештальт-психологи вроде Кёлера и Кофки, но и индивидуальная жизнь человека, да и вообще все вокруг. Элементы в этом поле обладают той или иной валентностью, они взаимодействуют друг с другом.
И основная задача здесь — не искать причин. Это полностью диаметрально противоположный подход. Задача — быть чувствительным к тому, что происходит в поле, слышать отклик, который возникает на наши действия в поле, и благодаря этому отклику формировать творческое приспособление. Это противоречие между синтезом и анализом до сих пор существует и в нашей терапевтической практике.
Понятное дело, что психоанализ и гештальт, да и экзистенциальное направление, отличаются такой полярностью, как полярность между процессом и структурой. Аналитики ищут структуру, а гештальтисты говорят о так называемом Self-процессе, когда я являюсь процессом, который изменяется в поле с учетом моего времени.
Существует и такая точка различия: что я делаю из клиента — воспитываю его или содействую его становлению. Например, такая категория, как становление, характерна и для экзистенциального подхода. Психоаналитики, в общем, учат и воспитывают. Не случайно существует большое направление — психоаналитическая педагогика. Гештальт-педагогика тоже существует, правда в меньшем масштабе, но основана она на идее становления человека. Эта идея в свое время была выражена у Перлза в простеньком принципе: бутон — это не несовершенная роза, а совершенный бутон. И, соответственно, не надо специально что-то прививать человеку, а надо увидеть в этом бутоне некоторое совершенство.
Я вчера был в группе, и многие участницы одержимы идеями Ивана Владимировича Мичурина. Бог ему в помощь, хороший был человек. Но не надо на сливу прививать персик, на дуб прививать капусту. Из этого какая-то хрень может получиться, урод будет сильный. Не надо. Раздельно оно совершенно само по себе, имеет свою экологическую нишу. И важно понять, в какой нише я нахожусь. Не надо, чтобы персики жили в зоне вечной мерзлоты, где они не могут жить. Или тогда уж надо тратить на это усилия и заниматься этой мичуринской хренью. Это плохо и для персика, и для человека, но хорошо для Мичурина. Не надо всех этих насильственных изменений. Это важно.
Есть еще важная вещь, связанная с ролью терапевта в гештальт-терапии и в анализе. Это присутствие, которое разделяется и гештальтистами, и экзистенциальными терапевтами, — против нейтральности и абстиненции. Когда мы являемся некоторым активным действующим началом, а не просто противостоим пассивности клиента, который оказывается объектом, человеком, получающим некоторую интерпретацию наличия, с которой он не очень знает, что делать.
Очень важная идея в гештальт-терапии — это идея пространства. Здесь важны концепция организмической регуляции, концепция организма и окружающей среды, а также изоляции. Это очень существенная вещь.
Затем важным в позиции является отношение некоторых психотерапевтов к такой оппозиции, как травма против незавершенной задачи развития. Аналитически есть травма: вот она произошла, и она болит, и так далее. Это связано с представлением о том, что травма — это пиковый период в жизни человека. А наш принцип связан с эффектом Зейгарник, с незавершенным развитием: оно не завершается, не завершается, не завершается, и мы должны его завершить. Это тоже важное философское основание. На чем мы основываемся: на безысходности травмы или на незавершенной задаче развития.
И еще много всего можно было бы продолжать. Есть, например, тема партнерства — тоже как важное основание различия подходов. Но в целом здесь важно удерживать саму логику: не монолог, а диалог; не анализ как расчленение, а синтез и чувствительность к полю; не воспитание и насильственное изменение, а становление; не нейтральность, а присутствие; не фиксация на травме как окончательной данности, а внимание к незавершенному развитию, которое еще может быть продолжено.
