И, собственно, в этой фазе, с другой стороны, в области материала начинается процесс боли. На поверхность выходят аффективные феномены, связанные с переживанием. Само по себе страдание может быть телесным, а может быть психическим. Психическое страдание — это действительно душевная боль. Человек переживает печаль, тоску, сниженное настроение, возможно, страх, стыд, вину. То есть это переживание носит достаточно полиморфный характер, и иногда такие состояния достигают уровня аффекта.
Что значит полиморфный характер? Это значит, что в этой фазе мы можем столкнуться с разными переживаниями: с болью, с грустью, с печалью, с гневом, со стыдом, со страхом — например, страхом перед тем, что теперь делать дальше. В зависимости от внутренних процессов мы сталкиваемся с различными внешними феноменами, которые могут достигать уровня аффекта, то есть очень сильной тоски, той самой, которую иногда называют загрудинной, сердечной тоской. Человек буквально показывает: вот здесь у меня болит. И тоска действительно может быть представлена в очень мощном варианте. Равно как и другие аффективные компоненты.
Основная стратегия терапевта здесь — способствовать выражению этих чувств. Именно в этой фазе терапевт становится своего рода приемщиком этих чувств, потому что он их стимулирует, принимает, выдерживает. Часто клиенты боятся. У них есть страх или даже стыд проявить эти чувства, потому что возникает фантазия: если я начну плакать, то это уже никогда не закончится, будет море слез. Если я начну говорить о своей тоске, я в нее провалюсь и не выберусь. Я не хочу говорить об этом страхе, потому что это опять идти в гущу каких-то серьезных переживаний. Здесь всегда есть эти опасения и недоверие. Но как раз в этой фазе нужно, наоборот, способствовать тому, чтобы все эти чувства выходили из клиента.
Все эти переживания несут очень высокий уровень эмоционального напряжения, и наша основная задача — этот уровень снижать. Если говорить о самой общей стратегии, то она пришла вовсе не из научной психологии и не из консультирования, а из обычного человеческого опыта. Это утешение. Стратегия утешения связана со снижением эмоционального напряжения. И вот здесь, утешая боль или другие переживания, можно уже возвращаться и начинать расспрашивать клиента о том, о чем у него болит душа, о чем он тоскует, чтобы постепенно появлялись рассказы, нарративы о том, что было утрачено.
Потому что особое переживание, которое описывает любой горюющий человек, звучит примерно так: передо мной теперь зияющая пустота. И наша задача — эту пустоту заполнить. С одной стороны, эмоциональным выражением, с другой — историями, которые эту пустоту заполнят, чтобы в связи времен, условно говоря, между «до» и «после» не возникло полного разрыва, и чтобы в этой точке прерывания не обнаружилось травматическое переживание, которое остается необработанным.
Здесь может быть так: в начале этой фазы мы можем почти ничего не делать, кроме аффективного отреагирования, и это тоже неплохо. Важно, чтобы вышло то, что иначе потом опять будет накапливаться. Но наша задача — не заниматься исключительно аффективным отреагированием. Уже ближе к следующей, четвертой фазе важно заниматься и осознаванием. То есть спрашивать: а что для тебя значит это переживание? Какую ценность ты потерял? Мы постепенно трансформируем аффективное отреагирование в аффективное осознавание, если говорить в логике гештальт-подхода.
И здесь крайне важно, когда работает психотерапевт, помнить: наша задача не столько блокировать сильные чувства, которые появляются у клиента, сколько давать возможность клиенту эти чувства проживать и отреагировать. Потому что в силу свойств переживания у нас самих может возникать желание немедленно разрядить напряжение. Даже когда вы тянетесь дать салфеточку в тот момент, когда у клиента появилась первая слеза, вы можете воздержаться. И, скорее всего, правильно будет воздержаться. Потому что, с одной стороны, вы демонстрируете готовность заботиться об этом человеке, а с другой — можете невольно остановить процесс, как будто сообщая: не плачь. Поэтому нам очень важно внимательно присматриваться к себе. Потому что это правда могут быть просто слезы, просто страдание, и они могут быть достаточно высокого накала.
Вот тут уже может появляться гнев, причем адресный. Не тот, о котором мы говорили на фазе гнева и усилия, когда злость направлена на весь мир, на устройство жизни, на то, что несчастье вообще приходится переживать. Здесь это может быть уже адресная злость, направленная на другого человека, на событие, на того, с кем все это связано в переживании.
И точно так же постепенно на этой фазе у человека может появляться набор других переживаний. Это такая ловушка, потому что человек вдруг замечает, что помимо того, чтобы плакать, он начинает чем-то интересоваться, чем-то любопытствовать, в какой-то момент может увлечься чем-то, отвлечься. И это как раз не беда. Это совершенно нормальная часть процесса, когда появляется что-то еще. Но человек в этом месте может себя очень сильно останавливать и стыдить: как же так, когда такое случилось, как я могу сейчас чем-то интересоваться, как я могу, не знаю, сексуально откликаться, когда, казалось бы, надо остановиться и только плакать. И тут может появляться большое количество данных о всей его внутренней жизни.
Это очень важно, потому что в кризисе какая-то одна целостность действительно пошатнулась. Но человек устроен так, что целостность у него не одна. И это как раз то время, когда он очень отчетливо может обнаруживать другие опоры, какие-то другие актуальные целостности, на которые вообще-то можно опираться. Это тоже хороший способ, который помогает человеку выжить в такого рода ситуации.
Знаете, часто спрашивают, особенно в нашей профессии: если у меня что-то случилось в собственной жизни, как работать — работать или не работать с клиентами? Мы живые люди, у нас тоже может что-то происходить. Я думаю, что на самых острых фазах, когда совсем тяжело, конечно, лучше на некоторое время приостановиться. Но дальше, например, я могу сказать точно: когда мне приходилось переживать свои кризисы, свои утраты, мне работа помогала. Работа помогала тем, что открывала для меня в моменте другие эмоции, другие переживания, давала возможность опираться еще на что-то.
Потому что мы иногда боимся начать много плакать, потому что нам кажется, что это как будто хлынет потоком и уже не остановится, что слезы польются всегда и все время, и это никогда не закончится. Поэтому очень важно поддерживать клиента в любом его переживании. Говорить, что да, сейчас оно интенсивное, но оно не всегда будет таким, оно может уменьшаться, оно обязательно закончится. Ты не будешь плакать всегда, ты не будешь злиться всегда, ты не будешь все время находиться в таком усиленном, остром состоянии. Это сейчас такое время. То есть важно поддерживать ощущение, что это нормально.
Для человека в этой фазе очень важно, чтобы появился навык обращаться к другому. И когда мы как терапевты оказываемся рядом в это время горевания, мы как раз становимся теми людьми, которым наш клиент может плакать, жаловаться, нервничать, приносить все свои эмоции. Не отправлять их в пустоту, потому что тогда только укрепляется его состояние одиночества и неразделенности этих переживаний. Не должно оставаться ощущения: я один перед всем этим потоком чувств, который меня охватывает. Наоборот, очень важно, чтобы у человека появлялся навык не оставаться в одиночестве, несмотря на это непривычное и очень тяжелое состояние.
И в этом смысле не обязательно, чтобы таким другим был только психотерапевт. Это могут быть близкие, друг, родственники, кто-то в религиозной общине, кому можно поплакать. Но важно, чтобы был другой. Плакать другому — это как раз способ осознавать. Плакать самому себе — это только мочить подушку. Если никто не слышит, это может становиться бесконечным и как будто никуда не ведущим.
Еще одна важная ловушка этой фазы — иногда вы можете столкнуться с тем, что человек на ней застревает. И застревание может происходить двумя способами. Первый — когда чувства все время приостанавливаются. Надо понимать, что наш социум вообще не очень хорошо приспособлен для горевания. Мы живем в среде очень быстрого темпа, у нас не поощряется проявление слабости, существует культ того, что человек должен хорошо управлять своими эмоциями, быстро собираться, брать себя в руки. Люди не очень научены выдерживать переживания другого, и поэтому основная ловушка здесь в том, что человек постоянно получает послания из серии: ну сколько можно, ну сколько можно плакать, ну ты уже прими это, и так далее.
Или, как я уже говорила, особенно в близком окружении бывает так, что кто-то из близких начинает разрушаться еще сильнее. И тогда человек, который не успевает горевать сам, начинает переваривать чувства вот этого прекрасного другого человека. В группе это тоже бывает: место пусто не бывает, обязательно находится кто-то, кто начинает занимать это пространство. И это, конечно, может приостанавливать работу горевания. Интеллектуализация в группе — это сразу подсунуть платочек, быстро перевести разговор, начать что-то объяснять. Об этом мы уже говорили. Это такой вариант, когда я переключаюсь на кого-то другого и ухожу от собственного процесса.
А еще один вариант застревания в этой фазе — когда человек начинает, условно говоря, кайфовать от своего горевания. Это уже другая ситуация, когда он как будто обживается в этой фазе: горюет, горюет, горюет, и никакой динамики не появляется. Чаще всего это связано с тем, что все это превращается в устойчивый способ существования, в некотором смысле становится выгодным. Выгодным не в примитивном смысле, а в том, что таким образом человек, например, справляется со своим стыдом, избегает возвращения в реальность, которая для него значительно страшнее, чем само горевание.
У меня была неудачная терапия с клиенткой, которую мне направили со словами, что она очень тяжело переживает смерть матери. Буквально с первых минут она начинала рыдать, и я, конечно, не делаю того, что обычно делаю: я очень мало чего проясняю, а сразу начинаю как-то работать с этим горем. И замечаю, как интересно: она приходит на терапию, входит, садится — и сразу начинает рыдать. Я смотрю, что она все приходит и приходит, все горюет и горюет, а никакой динамики не появляется. И тут я начинаю делать то, что надо было делать в самом начале: начинаю расспрашивать, возвращаюсь к контексту и задаю вопрос, сколько времени прошло со смерти матери.
И тут меня ждет неожиданность: оказывается, после смерти матери прошло уже пять лет. А дальше я начинаю видеть и другие важные вещи. Например, ей сорок два года, она девственница, у нее нет собственной устроенной интимной жизни. Она занимает неплохую должность, работает экономистом-бухгалтером, ее работа почти не сопряжена с людьми. Она материально обеспечена, но в смысле любой социальной коммуникации ее жизнь крайне ограничена. То есть ее мир был сведен к контакту с мамой. А потом — к контакту с терапевтом. Потому что что она сделала? Она заменила реальность образом мамы и дальше разместила себя исключительно в процессе горевания о маме. Такие вещи тоже могут происходить, поэтому важно быть внимательными. Когда клиент уже начинает соображать, с ним можно говорить, но при этом очень важно не забывать о контексте: в каком контексте происходит это событие, как устроена вся его жизнь вокруг этого переживания.
Если клиент сопротивляется и не хочет выражать чувства, боится, что попадет в них, утонет в них, что они не уйдут, конечно, это тоже часть клинической картины. Мы должны с уважением относиться к этому страху. Мы не проламываем сопротивление. В данном случае проламывать сопротивление — значит делать что-то еще более насильственное. Но мы продолжаем присутствовать рядом, понемножку фиксировать происходящее, возвращаться к тому, что можно, если тебе сейчас хочется, немного отвлечься от этого, но давай хотя бы заметим, что здесь есть страх, что если ты начнешь плакать, то не остановишься.
Можно прямо говорить: я еще не встречал человека, который начал плакать и так и не остановился. Можно поддерживать тем, что ты не теряешь контроль над реальностью, потому что здесь есть я, я рядом, и мы можем вместе замечать, что ничего катастрофического не происходит. Если клиент остается в контакте, удерживается, то он понемножку начинает оживлять эту часть себя. Это и есть работа с сопротивлением: не ломать, а присутствовать, сопровождать, выдерживать.
И, кстати, это важно еще и потому, что, работая на третьей фазе с клиентом, который переживает кризис, нужно понимать: клиенту периодически нужен перерыв, потому что интенсивность переживания очень высока. Вы сами замечаете усталость после таких кейсов, когда чувствуете, что коснулись чего-то очень глубокого. Это естественно.
Шок — это всегда ситуация, когда какая-то энергия уже возникает, а никакой информации про это нет. Когда я сталкиваюсь с этим хайдеггеровским ничто, потому что мне персонаж, мир, другой — не отвечают. Там и обнаруживается пустота, и я переживаю ужас перед тем, что будет дальше. Почему такое проживание кризиса полезно? Потому что оно делает нас более устойчивыми к проживанию следующих кризисов. Мы с вами уже говорили: из кризиса мы никогда не выходим в исходное состояние. Любой кризис с другой стороны начинает нас развивать. Поэтому, когда мы боимся проживать то или иное событие, мы одновременно останавливаем и свое развитие. Кризис что-то в нас забирает, но он всегда что-то и дает взамен. Мы точно выходим из этого периода другими. И если мы его нормально прожили, а не остановились, то выходим более осторожными, с большим пониманием себя, с большим количеством ресурсов, с большими навыками опоры на окружающее и так далее. Кризис, как правило, меняет человека.
Мы говорили, что в самом начале кризис охватывает человека полностью и отражается на всех сферах жизни. Точно так же и изменения после него обычно носят очень разнообразный характер. Если брать все-таки нормальное проживание кризиса, то есть шанс, что это не останется в теле в виде симптомов. Потому что различные функциональные расстройства, соматические и психосоматические проявления — это все-таки чаще следствие остановки проживания. Хотя, конечно, и в процессе проживания кризиса какие-то симптомы тоже могут возникать. Мы ведь не говорим, что если человек проживает кризис, то тело вообще никак не реагирует. Мы с вами разбирали пример клиента, у которого кризис проживался в замороженном виде, и на этом фоне сформировались психосоматические проявления. То есть проживание кризиса как раз не было завершено, энергия была направлена внутрь себя. Если бы она направлялась и перерабатывалась в терапии, это вполне могло бы пойти иначе.
Бывает так, что человек как будто говорит: «Нет-нет, все нормально, все нормально», а эмоция уже не прожита, она зафиксировалась и образовала что-то внутри. Вот почему у человека кризис не проходит, а застревает. Можно сказать, что происходит как бы обрыв кризиса. Когда такой обрыв происходит, это уже очень близко к травматизации. Но я бы не говорила, что существует какой-то единый момент «обрыва кризиса» как отдельное явление. Скорее, я бы говорила о том, что кризис в том числе может сопровождаться психосоматической реакцией. И еще одна сложность состоит в том, что человека на четвертой фазе часто удерживает не только внутренний материал, но и окружающая среда. Наша жизнь ведь не убирается никуда, пока мы проживаем кризис. И человек сталкивается с сопротивлением уже не только внутри, но и с тем, что он стал немного другим, а мир вокруг как будто ждет, что он вернется прежним.
Отсюда и вопрос про социальную изоляцию: на какой стадии она чаще всего возникает? Чаще всего — на третьей стадии, потому что именно там особенно страдает контакт с окружающими. Хотя если социальные связи и до кризиса были не очень развиты, то это может проявляться и раньше, уже на второй фазе. Но на третьей это обычно особенно заметно. Приводился пример женщины, которая находится в множественном кризисе: операция, уход мужа, сразу несколько тяжелых событий. И к ней невозможно подойти ни с какой стороны, почти никакой реакции. Тогда был задан вопрос: были ли у нее социальные связи, социальные опоры? И только после этого она наконец смогла что-то сказать, признала, что да, они были, хотя до этого об этом вообще не шла речь. В такой ситуации возникает вопрос: куда двигаться дальше? Если у человека почти нет ресурса, если он ничего не делает, не включается, не опирается ни на что, то иногда приходится буквально искать, какие вообще у него есть доступные ресурсы. Иногда даже обсуждение того, что он читает, чем живет, что его хоть как-то удерживает, уже становится входом в работу. Не потому, что «почитай книжечки» — это решение, а потому, что важно найти хоть какую-то зону живого контакта.
Отдельно поднимался очень важный вопрос про остановленные процессы. Например, в работе с кризисом и травматическими событиями все более-менее понятно, когда событие действительно состоялось. Но бывают ситуации, когда процесс уже запущен, а подтверждение не наступает. Пример из ВИЧ-сервиса: человеку сообщают о первично положительном результате, а затем приходит отрицательное подтверждение, то есть ВИЧ-статус не подтверждается. Получается, процесс уже пошел, а событие как будто отменилось. Вроде бы должно наступить облегчение, но по ощущениям оно часто оказывается неполным. И тогда возникает вопрос: нужно ли здесь продолжать горевать, что вообще с этим делать?
Здесь важно понимать, что человек уже получил очень сильное сообщение. Даже если потом диагноз не подтверждается, сам процесс был запущен в тот момент, когда он услышал первую информацию. В этот момент в нем уже поднимаются страх смерти, страх невыздоровления, страх инвалидности, страх неполноценной жизни, страх страдания. Все эти страхи уже пробуждены. А потом ему говорят, что все хорошо. Но это не отменяет того, что страхи уже были активированы, а значит, они все равно что-то несут. Поэтому здесь, наверное, не столько про горевание, потому что утраты как таковой не произошло, сколько про работу с пробудившимися страхами. А за этими страхами стоят оценки, внутренние сообщения о себе, о теле, о жизни. И если мы этим не занимаемся, то можем пропустить важный сигнал: что-то в жизни человека, возможно, уже давно требовало внимания, а эта ситуация просто резко это высветила. Но в практике часто происходило иначе: если статус не подтверждался, человеку говорили что-то вроде «ну все, гуляй, счастливый», и на этом контакт завершался. А что делать дальше с тем набором переживаний, который уже поднялся, никто не обсуждал.
Еще был вопрос про первичную и вторичную вину, особенно про вину на третьей фазе. Первичная вина — это когда я считаю себя причиной случившегося, например чьей-то смерти. Чтобы было понятнее, приводился нарочито грубый пример: я попала в человека, и он погиб. Или более жизненный вариант: если бы я чуть-чуть не передвинула что-то, если бы я не проведала его вчера, то, может быть, он бы не упал, не ударился головой о подоконник, не наступил бы на что-то и так далее. То есть первичная вина — это вина за причинность, за то, что «из-за меня это произошло». А вторичная вина, которая часто появляется на третьей фазе, — это уже не про причинение события, а про собственные переживания в связи с ним. Например, мне кажется недопустимым то, что я чувствую злость, облегчение, равнодушие, усталость, раздражение, даже если речь идет о тяжелой утрате. И тогда человек начинает винить себя уже не за само событие, а за свои реакции на него.
Понятно, что проживание кризиса все время будет начинаться и прерываться. Ясно, что это занимает много времени. Если про первую и вторую фазы еще можно более-менее представить, что это такое как явление, что там речь может идти о часах, днях, о достаточно остром состоянии, то третья фаза точно не проживается за два дня. У кого-то она может тянуться и три года. Поэтому третью и четвертую фазы полезно представлять не как линейные ступени, а как смешанные состояния, которые идут витками. Чаще всего в работе вы будете обнаруживать у клиента несколько непрожитых кусков, несколько мест, где процесс был прерван. И тогда вы, скорее всего, работаете именно с тем, что когда-то имело обрыв. Совсем «чистый» вариант, когда к вам приходит свежий кризис без старых наслоений, встречается не так часто. Хотя если это действительно свежая ситуация, то это, наоборот, довольно чистый материал для работы: вы смотрите на интенсивность, на эмоциональность, на значимость утраченного. И это может длиться месяцами, особенно если потеря большая.
Со «свежими» кризисами как раз понятнее. Но если говорить, например, не об отношениях, а о потере работы, то там тоже сначала может быть явный шок, потом достаточно заметная вторая фаза, а вот третья и четвертая уже часто смешиваются. И очень часто человек как будто проходит дальше, но на самом деле не завершает переживание. Например, он уже сменил вторую работу, третью, четвертую, а все равно везде приносит с собой одно и то же состояние. И при этом работу искать надо, жизнь идет, останавливаться нельзя. Почему так происходит? Потому что не завершены переживания, связанные, например, с потерей самой первой работы. И дальше эти не прожитые до конца переживания наслаиваются и начинают проецироваться на любой новый объект, который человек выбирает. То же самое происходит и в отношениях: если не завершено расставание с одним человеком, то каждый следующий человек будет как будто втянут в старый незавершенный сюжет. Поэтому, конечно, клиента нужно возвращать к тому месту, где, кажется, произошел обрыв. В любом случае мы хватаемся именно за это место: смотрим, где процесс прервался, и потом уже восстанавливаем проживание оттуда.
