Есть классическое определение психологического кризиса, которое сформулировал Эрик Эриксон в книге «Детство и общество». Он определял кризис как состояние резкого несоответствия, с одной стороны, между способностями и возможностями организма, а с другой стороны, требованиями и ожиданиями окружающей среды. То есть набор возможностей и способностей организма таков, что в данный актуальный момент он самостоятельно не может удовлетворить требованиям или ожиданиям окружающей среды.
Если взять пример из возрастной психологии, когда младенец появляется на свет, основная интегративная характеристика его поведения — это беспомощность. У него нет системы произвольных движений, и, соответственно, младенец не в состоянии сам по себе выжить. Набор его способностей и возможностей таков, что он не может удовлетворить требованиям или ожиданиям окружающей среды. А ожидания каковы? Выживи, ты нам нужен как новый член семьи, ты нам нужен как новый член общества. Но это «выживи» в силу состояния младенца оказывается невозможно. И отсюда с момента рождения начинается, собственно, кризис младенчества. В данном случае он длится практически два года и завершается, как вы хорошо помните из психологии развития, разрешением этого кризиса в виде формирования так называемого базисного доверия.
Но для того, чтобы кризис разрешился, между этим несоответствием, скажем, между возможностями младенца и ожиданиями общества, должна появиться фигура матери, которая обеспечит институт привязанности. Благодаря этому институту как раз и устраняется резкое несоответствие между организмом и окружающей средой. Отсюда и известная в психоанализе фигура так называемой достаточно хорошей матери, которая и обеспечивает разрешение этого младенческого кризиса.
Точно так же и при любых других кризисах мы вначале всегда имеем дело с резким несоответствием между способностями и возможностями организма и требованиями и ожиданиями окружающей среды. С точки зрения гештальт-подхода, если вспомнить цикл контакта, острое состояние кризиса — это всегда эготизм, то есть крайняя форма ретрофлексии, когда контакт между организмом и окружающей средой невозможен. При всем желании организма уже начать выживать самостоятельно этот контакт невозможен, и на границе между организмом и окружающей средой возникает очень сильное переживание, которое называется ужасом. Это тот ужас, который есть у младенца, когда, если адекватной матери не находится, то вместо базисного доверия формируется так называемая анаклитическая депрессия, то есть дети превращаются в практически умирающих созданий, ни на что не реагируют. Это переживание устраняет возможность контакта. Иначе говоря, это крайняя форма ретрофлексии. Кризис всегда происходит на очень высокой волне энергии.
Правильно говорили, когда описывали кризис, что в нем всегда есть две части. Даже в китайском языке слово «кризис» состоит из двух иероглифов: один обозначает угрозу, другой — возможность. То есть, с одной стороны, в кризисе всегда есть угроза психическому, физическому или социальному благополучию человека, а в крайних вариантах — угроза жизни, угроза выживания. Поэтому одна часть феноменологии кризиса всегда связана с этой угрозой, где присутствуют ужас, страх, боль и другие переживания. А с другой стороны, кризис — это всегда возможность. Проживание кризиса всегда приводит к чему-то новому, к новой интеграции организма.
Если вспомнить гештальт-подход, то благодаря прожитому кризису обогащается наша функция Personality. Когда мы проживаем кризис, в функции Personality появляется, я люблю эту метафору с библиотекой, новая книга, которая называется, например, «Мой несчастный первый брак» или «Мое неудачное поступление в высшее учебное заведение». То есть в функции Personality аккумулируется знание о том, что со мной происходило в этот момент, как я переживал или переживала эту ситуацию и чему меня этот кризис научил. Когда функция Personality обогащается этим знанием, это означает, что кризис прожит и кризис пройден. Если этой книги нет или она находится только в еще пишущемся состоянии, тогда мы имеем дело с еще проживаемым кризисом.
Есть три основные признака кризиса. Это очень важно, потому что имеет отношение к непосредственному консультированию в кризисах. Первый признак — это длительность. Кризисы длятся обычно месяцами и годами. Кризис не может длиться минуты, секунды, дни или даже недели. Поэтому если к вам приходит клиент и говорит: «Я сегодня в кризисе», а вчера его еще не было и завтра, скорее всего, уже не будет, то он говорит о чем угодно, может быть, о каком-то остром состоянии, но никак не о кризисе. Кризис всегда существует в длительности. Это означает, что если такой кризисный клиент приходит, то, с одной стороны, вы можете осуществлять кризисное консультирование, а с другой стороны, можете осуществлять и терапию этого кризиса. Раз кризис длителен, вы можете рассчитывать свои терапевтические ресурсы и предлагать вполне продуманную, биологичную терапевтическую работу в соответствии с теми фазами, которые здесь есть.
То есть не бывает таких кратковременных кризисов. В некоторых учебниках по кризисам выделяется понятие критической ситуации. Образно говоря, критическая ситуация — это когда у вас, например, сперли кошелек. Вы переживаете, и это зависит еще от того, сколько денег там было. Переживаете точно, но это более кратковременное состояние, чем кризис, который может длиться достаточно долгое время. Или подростковый кризис, который длится не один год. Или кризис, связанный с утратой, который тоже может длиться много месяцев. Толстой сказал, что для исцеления человека надо прожить одну весну, одно лето, одну осень и одну зиму. То есть календарный цикл переживания, или траура, закрепленный в различных религиозных традициях, тоже говорит о многих месяцах проживания в данном случае утратного кризиса. Кризис, связанный с любой другой экстремальной ситуацией, тоже длится достаточно долго.
Когда мы говорим даже о социальных кризисах, в которых мы сейчас живем, тоже важно понимать, что завтра все это не кончится. Это будет длиться многие месяцы. Что бы ни происходило, кризис все равно будет продолжаться. И рассчитывать, что мы осенью проснемся и все будет прекрасно, — ошибочное мнение. Осенью этот кризис тоже будет продолжаться. То есть это всегда длительное состояние.
Второй важный признак кризиса, который тоже отличает его от других состояний, — это тотальность. Кризис всегда затрагивает, если представить индивида как совокупность тела, системы отношений и психики, все три составляющие. Затрагивается биологическая составляющая, то есть тело человека обязательно в кризисе страдает. Отсюда и разнообразные проявления психосоматики, которые у него встречаются в кризисе, или просто различные формы телесного реагирования на кризис. Я думаю, формирование того, о чем писал Вильгельм Райх, мышечного панциря, мышечных зажимов — это тоже следствие каких-то непрожитых кризисных переживаний, когда тело реагировало. Телесная память гораздо прочнее и устойчивее, чем наша психическая память: что-то может забываться, а тело продолжает реагировать на какой-то непрожитый кризис. Когда мы вспоминаем даже о каком-то прожитом кризисе, первая реакция, которая у нас возникает, — это глубокий вздох. Мы вздыхаем, то есть тело нам напоминает.
Кризис затрагивает и систему отношений, и психику. Поэтому он тотален: нельзя сказать, что кризис происходит только «в голове». Он всегда проходит через тело, через отношения с другими людьми, через переживание себя, через способ быть в мире. Именно поэтому кризисное консультирование не может ограничиваться только рациональным разговором о том, что произошло. Нужно учитывать и телесные реакции, и социальный контекст, и внутреннюю динамику переживания.
Если говорить о фазах кризиса, то это хорошая тема, и здесь можно вспомнить книгу «Психология переживания» — одну из первых работ, еще видных в Советском Союзе, которая заложила основы кризисной терапии. Одна из центральных фаз — это фаза переживания, или фаза страдания. Сильный феномен, который здесь возникает, связан с психической болью. Боль всегда двояка. С одной стороны, она сигнализирует о пределе выносимости: так больше не могу, какие-то эмоции и переживания должны быть переработаны. А с другой стороны, боль — это всегда сигнал о переживаемой ценности. У нас никогда душа не болит о чем-то для нас незначимом. Душевная боль — это всегда боль о какой-то ценности, которая либо утрачена, либо утрачивается. И это сигнал для организма о возможном дальнейшем восстановлении этой ценности. Это то, что называется ресурсами психической боли.
И, наконец, четвертая фаза — это фаза интеграции, или реинтеграции. Ее можно кратко определить так: это фаза, в которой кризисное событие в жизни трансформируется в факт личной биографии. Актуальное событие нашей жизни превращается в факт биографии. Иными словами, мы ассимилируем опыт прожитого кризиса. Это как раз та самая фаза, во время которой мы занимаемся тем, что пишем вот эту книгу: «Мой подростковый кризис», записываем его, ставим точку. Интеграция состоит в том, что мы освобождаемся от кризиса: он становится частью нашей жизни, но уже в смысле факта моей биографии. Да, у меня это было. Да, у меня была первая несчастная любовь, я переживал так-то и так-то. Да, у меня был сложный подростковый кризис. Да, у меня была первая семья, и мне пришлось развестись, я переживал, переболел и так далее. Все это знание, о котором мы говорили, — результат некоторой интеграции этого кризиса.
Если кризис интегрируется, то организм выходит на новый виток личностного развития, потому что, в отличие от травмы, прожитый кризис способствует интеграции. И здесь важно кратко сказать о травме. Травма — это состояние, которое возникает в результате непроживания кризиса. На каждой из фаз проживание кризиса может остановиться, и вместо того чтобы идти по этим фазам дальше, остановленный кризис может превратиться в травму. Например, может быть так называемая острая травма, которая очень похожа на фазу шока при кризисе. Если срыв происходит на этапе шока, то человек и остается в некотором таком шоковом состоянии. Либо может срываться проживание кризиса на фазе гнева и бессилия, либо на фазе переживания. Это бывает реже, но все равно бывает.
Тогда вместо кризисного развития, способствующего интеграции, мы имеем дело с травматическим развитием, которое ведет к дезинтеграции организма. Дальше травма и посттравматический стрессовый синдром развиваются, дезинтегрируя организм. В этом смысле социальное, биологическое и психологическое в человеке начинают жить порознь. Утрачивается некоторое единство личности, утрачивается целостность, и это проявляется в очень большом полиморфизме самых разных форм: саморазрушающего поведения, аддиктивного поведения, фанатического поведения, психосоматического реагирования и так далее. Образно говоря, если проживание кризиса — это попытка все сплотить в некоторую новую целостность, то травма — это, наоборот, взрыв и распад организма на различные части.
Это очень краткое введение в то, что вообще понимается под кризисом. И здесь был вопрос: правильно ли помнить, что в книге «Кризисы и травмы» говорится, что каждое проживание боли очень похоже? Да, они очень похожи, потому что первое, что было взято в плане исследования, — это реакция горя. Первый образец такого анализа дали психоаналитики. У Фрейда есть статья «Скорбь и меланхолия», где впервые была попытка прояснить и создать некоторую динамику проживания кризиса. Фрейду принадлежит понятие так называемой работы горя. Для того чтобы горе прожить, нужно, как писал Фрейд, осуществить работу горя. Но мы не очень любим осуществлять работу, потому что природа человека такова, что трудиться не хочется. Потом, когда тема стала расширяться на кризисы вообще, стали говорить о работе кризиса. То есть я должен осуществить работу по проживанию кризиса. И эти фазы, эта динамика, присутствуют при проживании кризиса. Просто разные авторы могут предлагать несколько разные фазовые модели. Та классификация, которую я предлагаю, наиболее адекватна в рабочем смысле. Я не претендую на абсолютную истину, это рабочая гипотеза, которую можно использовать в практике. А отличия у других авторов, конечно, могут быть. Фазы мы будем разбирать более подробно дальше.
Был еще вопрос: можно ли сказать, что физическая травма или увечье приводит к переживанию кризиса, а непроживание этого кризиса приведет к психологической травме? Не обязательно. Здесь все может быть по-разному. В результате получения физической травмы, например у профессионального спортсмена, это может быть очень серьезная травма, но ресурс у человека оказывается очень приличный. Тогда физическая травма не превращается в психологическую. Человек получает физическую травму, но живет дальше. Или руку потерял — даже не обязательно брать такие апокалиптические последствия. Это важно понимать: нет отдельно события, приводящего к травме, и отдельно события, приводящего к кризису.
Можно привести пример сексуального насилия. Это как раз очень показательная ситуация. Кризис всегда отличается от травмы, как и от болезни. Мы знаем, что кризис всегда неожиданен, мы к нему не готовы, он всегда внезапный. Но если взять сексуальное насилие, то очень многое зависит от того, каковы последствия этого события. Событие одно и то же, но если оно случилось, и по какой-то, казалось бы, удивительной, а на самом деле вполне понятной причине, в жизни девушки, подвергшейся сексуальному насилию, есть вменяемая мама, достаточно неплохо простроенное окружение, и после этого события она оказывается в среде, где есть достаточное количество внешней поддержки, тогда это может переживаться как кризисное событие. Она выходит из него без последствий, нарушающих целостность личности. Это становится фактом ее биографии. Она всегда помнит, что с ней такое было, но это событие не влечет за собой разрушительных последствий.
Почему я говорю, что это бывает редко? Потому что мама часто бывает невменяемая, окружение реагирует самым разнообразным образом, а особенно если, не дай бог, девочке пришлось еще проходить через дополнительные социальные проекции, обвинения, стыжение и все остальное. Тогда рассчитывать на то, что это просто будет прожито как кризис, конечно, гораздо труднее. Шансы на такое проживание сильно уменьшаются. Чаще всего там все происходит иначе: переживания очень резко обрываются, они токсическим образом прерываются. Если говорить языком психиатрии, в серии эмоций разворачивается инверсия опасности и страха, и в связи с этим как раз и формируется травматическое развитие.
Это может пройти путь от кризиса к травме. Или может сразу быть травма. Событие может быть одно и то же. Поэтому это тоже важно понимать. Когда, например, упал бы самолет, мы ведь не имеем в виду, что у всех родственников обязательно случится травма. Не факт. Чаще всего, конечно, да, потому что мы видим, что это интенсивное, внезапное событие, и ресурсов там, собственно, мало. Но не факт. И точно так же какое-то событие, которое в девяностые годы могло бы показаться не очень значимым, может оказаться запускающим внутреннюю травму.
Теперь можно вопрос: это состояние можно убрать идеально? Даже если она его распознала, поняла, обозначила для себя? Не совсем. Смотрите, дальше будем говорить. Но я сейчас задам рамку, чтобы было понятно. Представьте: не дай бог, поломали руку, перелом сложный, со смещением, с винтами. И рука, например, потом хорошо срослась. Что вообще можно делать в этой ситуации? Есть несколько путей.
Можно ничего не делать. Понимать, что рука у меня немножко кривая, и в общем ничего не делать. То есть хочешь не хочешь, ты привыкнешь жить с такой рукой. Но какие-то действия мне придется ограничивать. И, конечно, я буду все время в первую очередь думать: а вдруг в какой-то неожиданной ситуации я сразу вспомню про свою сросшуюся криво руку. Эта часть моей жизни все время будет присутствовать. С этим можно жить. И в психологическом смысле это очень похожая вещь. После травмы тоже можно жить, все нормально, но мы все время будем сталкиваться с этой травмой.
Есть и второй путь, достаточно болезненный. Что делают, когда руку ломают неправильно и она срастается не так? Ее определенным образом заново ломают и сращивают по-новому. Но, во-первых, никто не знает заранее, что все идеально срастется. Во-вторых, даже при хорошем раскладе эта рука уже не будет такой, какой была изначально. Абсолютная целостность никогда не восстановится. Но если все прошло нормально, операция прошла хорошо, рука срослась, то, конечно, подвижность этой руки и ограничения становятся на порядок меньше.
Вот так и с психологической травмой. Когда мы сталкиваемся с травматическим способом организации, нам важно восстановить утраченные функции, утраченные функции организации. Этот процесс достаточно болезненный, медленный, очень постепенный. Понятное дело, что мы не «ломаем» человека заново, как в медицине ломают кость, но нам важно запустить те переживания, которые оказались остановлены в тот момент, когда работа психики прервалась.
Потому что мы сейчас часто сталкиваемся с тем, что работа прерывается на фазе шока. А шок — это очень полезное состояние, мы дальше будем об этом говорить, потому что оно на какое-то время освобождает организм от ощущения боли. А дальше прекрасно начинают работать механизмы отщепления, вытеснения и так далее, чтобы я вообще не начинал переживать. И мы наверняка встретимся с такими ситуациями: предположим, что-то случилось, а человек говорит: «Ну, я справился с этой ситуацией, нет у меня никаких переживаний по этому поводу. Было и было. Люди смертны». Например, вчера что-то произошло, но как будто это не имеет ко мне отношения. Как можно загадывать на такое? Может, в этом даже есть какая-то мудрость.
Но что происходит в этом случае? Мне нужно остановить чувствительность к чему-то одному, а все остальное чувствуется тем же самым механизмом. Если мы приостанавливаем чувствительность к чему-то одному, вся наша чувствительность притупляется. И тогда хорошо видно, что в тот момент, когда мы не можем чувствовать боль, мы точно так же не можем чувствовать радость, нежность и все остальное. Все эти тонкие переживания, которые вообще добавляют нам жизнь, тоже оказываются приглушены.
Поэтому, конечно, если в таком случае терапевт работает, если клиент к этому готов, если под это есть ресурс, если программа, по которой мы сформированы, это позволяет, то мы идем в восстановление через возврат к переживанию боли. Потому что для того, чтобы восстановиться, мне все-таки нужно пережить эту боль, отгоревать, отпустить, и тогда у меня появляется шанс не быть заложником этой ситуации. Поэтому я не могу сказать, что это навсегда и больше никак. Но другой вопрос в том, какой это путь и на каком уровне травматический опыт был приобретен.
Потому что если это очень ранняя травма, как, например, когда мы говорили про базовую потребность в безопасности, то здесь все сложнее. Я в этом смысле люблю говорить так, немного полемически, про терапевтов чисто гуманистического толка: если, например, у клиента базовая безопасность, а мы понимаем, что она появляется в первые полтора года, не была сформирована, то иногда кажется, что если его теперь взять на ручки, гладить по голове полтора года, то она обязательно сформируется. Нет. Единственное, что так сформируется, — это ваше доверие к конкретному терапевту, потому что базовый опыт будет связан именно с ним. Но базовая безопасность как ранняя структура была сформирована или не сформирована тогда, в свое время.
Что мы как терапевты в таком случае можем? Мы можем обратить на это внимание. У человека всегда будет задача простраивать свою безопасность. Он всегда будет тратить на это чуть больше времени и энергии, чем человек, у которого такой проблемы нет. Но он сможет с этим обходиться, и не вся его энергия будет уходить только на построение безопасности.
Например, это очень хорошо видно на интенсиве, когда люди приезжают в группу. Есть две категории, которые почти сразу можно диагностически заметить как тех, у кого в этом месте была беда. Одна категория — это те, кто группу как будто вообще не замечает. Он, конечно, хочет работать, он же приехал на интенсив, но заниматься вопросами безопасности не будет: это же грубо, это же неинтересно, это как будто не про дело. Это одна категория.
А вторая категория — это те, кто, наоборот, все свое внимание вешает на безопасность. Они все проверили, все разложили, все контролируют, все просчитали. На самом деле поведение очень понятное, а проблема одна и та же. Просто в первом случае человек вообще это игнорирует: я выбираю не замечать мир. А во втором случае вся моя энергия уходит только на то, чтобы бесконечно все контролировать, все обеспечить, создать какую-то абсолютную безопасность, и я уже не вспоминаю ни о чем другом.
И наша задача, конечно, — немного снижать накал. С одной стороны, обратить внимание человека на то, что вообще-то ему хорошо бы замечать эту тему, заботиться о себе, чтобы был безопасный способ существования. А с другой стороны — чтобы в жизни оставалось место еще для чего-то, кроме бесконечного обеспечения безопасности.
У меня вопрос: травма, получается, всегда с кризисом таким образом связана? Травма же без кризиса не может быть? Не может. Травма без кризиса не бывает, кризис там присутствует одновременно. Хорошо. Я сейчас задаю короткий вопрос. Маленький. Давайте маленькие, потом сделаем дальше.
