Мы действительно говорили о том, что свободен человек там, где он находится, и что важно замечать, каким образом в отношениях человек занимает позицию, связанную с унижением, с полярностью, с возможностью унижать другого или самому оказываться в суженном, подавленном положении. Я не знаю, как именно это устроено в ваших отношениях, но вполне возможно, что и тот способ, которым другой человек обращается с тобой, неважно, как он обращается с другими, тоже является способом унижения. То есть часто это не что-то прямое и очевидное, а скорее общий способ быть с другим человеком. Например, человек может быть не очень радостным, не очень живым, и рядом с ним обнаруживается, что есть и другие люди, которые как будто не позволяют тебе выражать эмоции, не позволяют занять свое место, проявиться полностью. Это очень телесно чувствуется, почти как у животного: ты проявляешься, а в ответ возникает уклонение, сжатие, уход, и в этом уклонении тоже разворачивается определенное поле отношений.
Если в ситуации есть унижение, важно замечать, что у тебя при этом остается, что ты можешь сохранить, какое чувство себя ты еще способен удерживать. Потому что если ты сам входишь в коллапс, то дальше уже трудно нести и здоровье, и самоуважение, и вообще что-либо живое. Конечно, в таких ситуациях очень много агрессии, но часто она выражена косвенно. Например, через намеки, через сообщения, через обесценивание, через способ следить, контролировать, через ситуацию, в которой человек не говорит прямо, но ты все время чувствуешь нападение. И если, скажем, речь идет о работе, то агрессия может быть связана с тем, что мой труд не признается, не оплачивается, не уважается. Это существенная вещь, и в этом случае важно видеть, что происходит на самом деле.
Поэтому в подобных ситуациях работает обращение к пространствам переживания, связанным с унижением, а это почти всегда отсылает к исходным детско-родительским отношениям. Ребенок унижен не только потому, что его специально унижают, а потому, что он действительно маленький, зависимый и беззащитный. В этом смысле есть очень простой и важный прием, который хорошо знают детские терапевты: когда взрослый говорит с ребенком, он опускается на уровень его глаз. Потому что если этого не делать, то даже обычная фраза, сказанная обычным взрослым тоном, уже за счет расстояния, роста, положения тела воспринимается ребенком как нечто увеличенное, угрожающее, подавляющее. Для ребенка само движение взрослого, сам голос, сама интонация могут переживаться как угроза, как давление, как подавление. Поэтому в отношениях это действительно очень важно.
И очень часто из этого детского положения потом возникает противоположная реакция: человек, переживший унижение, сам начинает унижать. Он как будто больше не может выдерживать собственный образ униженного и переходит в противоположную позицию. Но при этом внутренний образ другого уже остается унижающим. И тогда может быть так, что человек действительно обращается с другим из точки унижения. Когда ты берешь на себя ответственность, важно не усиливать автоматически то, что и так уже есть, не становиться фоном для чужого унижения, а замечать, как устроен этот процесс.
Если говорить об агрессии, то здесь очень важна еще и сексуализация. Я бы сказала, что это один из значимых способов обращения с ситуацией унижения и оскорбления. Для униженного человека в ситуации унижения один из почти безошибочных способов изменить положение другого — это ввести эротизацию, соблазнение, сексуализированный контакт. Например, в отношениях клиента и терапевта есть довольно много историй, когда терапевт оказывается в ситуации, где клиент начинает его соблазнять. И тогда вопрос не только в том, что делает клиент, а в том, что происходит с терапевтом, в какую позицию он попадает. Очень часто он оказывается не в позиции ясного другого, а в позиции сообщника. Поэтому сексуализация и эротизация — об этом действительно много написано в литературе — являются способом обращения с унижением и формой косвенной агрессии.
Вообще косвенная агрессия часто заменяет прямое сообщение. Вместо того чтобы сказать: «Я считаю, что моя работа стоит этих денег. Если ты не готов их платить, я ухожу, потому что мой труд в этой ситуации не оплачивается», человек начинает действовать обходным путем: обижаться, намекать, оскорбляться, соблазнять, мстить, создавать напряжение. Мы почти никогда не общаемся друг с другом такими прямыми, ясными фразами, хотя именно они были бы самым простым способом. Вместо конструктивной агрессии появляется косвенная, оскорбительная, запутанная форма предъявления.
Это касается не только денег. Это касается вообще вопроса: мы равны или мы ниже? Если это терапевт, если это родитель, если это отношения, в которых есть неравенство, то соблазнение тоже может становиться частью этой динамики. И тогда работать приходится не только с тем, чтобы пережить саму детскую сексуальную травму, если она была, но сначала с переживанием чувств — гнева, протеста, восстановления субъективности. Потом уже с возможностью выдерживать стыд, боль, отреагировать ту степень напряжения, которую человек действительно много лет носил в себе, и только после этого — с принятием ответственности за собственную борьбу. Потому что борьба тоже часто бывает детской реакцией на сильное унижение.
А унижение, как вы понимаете, — очень сложный, многослойный процесс. Оно может происходить очень косвенно. Это касается и эротических, и сексуальных отношений, но вообще с унижением нужно быть очень осторожными. С одной стороны, это тяжелое переживание, связанное с попранием, с торжеством другого, с ощущением, что тебя поставили ниже. С другой стороны, если смотреть шире, унижение как мотив присутствует и в культурных, и в исторических формах. Например, в патриархальных сообществах, в племенной борьбе, в языке победы очень много образов попрания: сломал, подавил, попрал ногами. Даже сами слова, которыми описывается победа, несут в себе этот смысл. Переживание торжества, похвальба, демонстрация победы — все это связано с тем, что борьба должна быть завершена, и одним из способов завершения становится попрание поверженного противника.
Понятно, что у этого есть и функция. Если была борьба, если был страх, если была угроза, то победившему нужно как-то разрядить это огромное напряжение. И тогда он попирает поверженного, переживает торжество, завершает ситуацию. Потом он может уже отойти, может даже проявить уважение, может сказать что-то хорошее, может поставить памятник, может хранить какие-то реликвии, но в момент попрания он переживает именно торжество победы. Это сложное чувство, но оно существует. И если была борьба, то оно как будто завершает ситуацию. Поэтому важно понимать, что унижение — не только индивидуальная травма, но и часть очень древних человеческих способов переживания силы, страха, победы и поражения.
Теперь о том, что может быть ресурсом в работе. Традиционно мы делаем так: человек рассказывает какую-то ситуацию, как клиент рассказывает терапевтическую ситуацию, а терапевту важно заметить все маленькие движения, которые каждый из нас все время делает. Когда я говорю, когда отвожу взгляд, когда смотрю в сторону, когда меняется положение плеч, рук, головы, — очень многое видно на уровне тела. Слова звучат, а тело может либо поддерживать сказанное, либо делать что-то противоположное, либо вообще показывать нечто совсем иное. Поэтому попробуйте обнаруживать скрытые ресурсы, обращая внимание на эти мелкие движения, останавливаясь на них и разворачивая их.
Мы обычно называем это биомоторными или геомоторными движениями. Это не что-то воображаемое, не некая абстракция. Оно просто существует, очень маленькое, почти неуловимое, и это даже не совсем движение как таковое. Скорее это начало движения, движение-присутствие, то, что показывает импульс, полярную волну, едва заметное направление, в котором организм уже начал двигаться, хотя еще почти не проявился. В любой ситуации таких движений очень много, и они уже выражают импульс, просто в очень малой форме.
Поскольку работает много терапевтов, вы можете работать не как супервизор и терапевт, а как два терапевта, которые вместе помогают и поддерживают импульс. В процессе рассказа можно разворачивать это, обращать внимание клиента на то, что происходит. Здесь это не демонстрируется полностью, это скорее визуальная идея и объяснение подхода, но попробуйте сделать это сами. В следующий раз я все равно не буду это подробно разбирать, поэтому вы можете прямо практиковать. Когда ты говорила, я заметила, что ты делаешь вот это движение. Попробуй его усилить и обнаружить, что в нем есть, особенно ту его часть, которая приятна, которая связана с удовольствием.
Как вы помните, реакция может быть приятной, неприятной или нейтральной — ничего особенного. Но задача в этой работе — двигаться в сторону ресурса. Если человек, например, стучит кулаком, и это неприятно, неприятно, неприятно, то все равно можно искать, есть ли в этом какая-то часть, которая точно приятна, которая дает опору, силу, ясность. Поэтому можно работать вдвоем, двумя ко-терапевтами с одним клиентом. Это очень интересный опыт, потому что каждый терапевт разный, и у вас появляется редкая возможность коллегиальной работы, когда у терапевта есть поддержка. Обычно это бывает через супервизора, когда работающий может к нему обращаться. Здесь это не супервизия, вы на равных, но у вас есть возможность видеть, на что каждый реагирует, и поддерживать друг друга.
Начинается все не с наблюдения ресурса как отдельной техники, а с самой ситуации. Вы разговариваете, человек рассказывает, вы обращаете внимание. Это обычная работа, но задача — расширять и развивать ресурсы. Ресурсное переживание вы расширяете через описание, через связанность с образом, через разворачивание движения и через обнаружение его приятной части. Приятную часть можно обнаружить через ощущение в теле, потому что обращение к телу позволяет миновать интерпретацию. Пока еще не названо, что именно я делаю, пока это не схвачено умом, можно просто разворачивать движение и спрашивать: какие ощущения здесь есть, что тебя беспокоит, а что в этом для тебя приятно, какая часть приятна? И двигаться в сторону ресурса.
Почему это важно? Потому что большая часть энергии связана в сомнении, в зажатости, в незавершенности. И задача — обнаружить эту энергию не через объяснение, а через разворачивание незавершенных движений и действий и через нахождение их приятной части. Тогда энергия начинает возвращаться. Я буду подходить к каждой работающей паре или тройке, максимально не вмешиваясь, но поддерживая, если увижу, что это необходимо.
Вообще вы можете себе представить, какое огромное количество переживаний, жестов, микрореакций мы обычно проскакиваем. Замедление позволяет обнаружить то, что в обычном темпе не видно. Идешь пешком по лугу — видишь цветочки. Едешь на велосипеде — видишь уже просто поле с цветами. Едешь на машине — видишь только общее пятно. Едешь на поезде — и уже почти ничего не различаешь. Поэтому замедление позволяет увидеть опыт. Это очень важный фактор любого взаимодействия, не только в терапии. Когда появляется замедление, можно заметить, где неприятно, где есть энергия, где есть ресурс.
Ресурс — это то, к чему потом можно возвращаться. Это новый способ представления, новый способ быть с собой. Попал в сложную ситуацию — вспомнил, вернулся к этому состоянию, и уже из ресурса начинаешь разворачиваться дальше. Можно представить что-то прекрасное, приятное, можно представить себя деревом, можно почувствовать, как начинаешь расслабляться, открываться. Это возможность соединяться с собой. Это действительно сильное переживание, и оно во многом происходит на уровне тела. Дыхание здесь всегда ресурсно.
Иногда в работе возникает вопрос: сначала освобождать напряжение или сначала наполнять? Но на самом деле травматическое напряжение и наполнение — это не две разные вещи, а две стороны одного процесса. Если сначала просто освобождать, это будет больше телесно-ориентированная работа, связанная с отреагированием и разрядкой. А здесь мы делаем несколько другое. Эта работа более гештальтная, она позволяет интеграцию, соединение, как будто граница между чем-то и мной становится более живой, более различимой, но не разорванной. Не нужно насильно освобождать. Мы увидели, что здесь приятно, и идем за этим. А если потом хочется направить процесс так, чтобы произошло освобождение, это уже может быть следующим шагом. Но завершать хорошо именно через ресурс.
Иногда человек говорит: для меня это было как мячик, я его выбрала, а потом почувствовала, что для меня важно, что это мое, что это меня поддерживает, что мы вместе. Это может быть очень простое телесное переживание, но в нем уже есть опора. И тогда становится видно, что большое беспокойство — это не что-то, что однажды началось и закончилось. Оно как океан, оно все время происходит и снова происходит. И потому так важно не только разряжать напряжение, но и находить форму интеграции, в которой человек может это выдерживать и соединять с собой.
И тогда возникает вопрос: а какие у вас отношения с этим движением? Оно для вас нормальное или пугающее? Оно меняется или не меняется? Его можно остановить или нельзя? Если переживание неприятное, то дело не в том, чтобы вступать с ним в дискуссию, а в том, чтобы понять, что это за опыт. Иногда можно остановиться, чтобы пережить его более полно. Но если мы работаем и усиливаем движение там, где нам приятно, тогда сама внутренняя дискуссия останавливается. Все становится ярче и яснее. И тогда главный вопрос уже не «что с этим делать?», а «что здесь приятно?». Потому что именно через это приятное и открывается ресурс.
Здесь речь о большом беспокойстве, о таком состоянии, которое не то чтобы однажды началось, а просто все время происходит, как океан: оно снова и снова возникает. Это не что-то разовое, а постоянный процесс. Поэтому и говорится, что там автоматическое напряжение и наполнение — по сути одно и то же, две стороны одного явления, нечто единое. Если сначала освобождать это телесно, то это уже похоже на телесно ориентированную терапию, связанную с отреагированием. А здесь работа другая, более интегративная, позволяющая соединение, складывание, как будто что-то собирается в целое, как объединение разных частей.
Дальше возникает вопрос: а какие у вас отношения с этим движением? Это нормально, что оно меняется. Что-то нельзя остановить, а что-то, наоборот, останавливается. И если переживание неприятное, то речь не о дискуссии и не о том, чтобы как-то интеллектуально к нему подойти, а о другом: что с ним происходит? Как будто человек отказывается от него или прерывает его. Но есть и другой опыт: иногда можно остановиться, чтобы пережить нечто большое, дать этому развернуться. И тогда встает вопрос: что дальше? Если мы работаем и усиливаем движение, когда нам приятно, то дискуссия как будто прекращается, все становится ярким и непосредственным. Но тогда важно спросить: а что именно приятно? Что в этом приятно?
Одна из участниц говорит, что, когда раньше делала свое упражнение, у нее как будто вообще не было никакой смены состояния, и, может быть, хотелось бы, чтобы это было мягче, меньше. В ответ звучит важная мысль: во всем есть и то и другое. Но в какой-то момент действительно нужно остановиться. Это очень важно. Что-то приятное не надо перебивать. Когда делаешь и замечаешь ощущения, если возникает приятное чувство, его не нужно сразу прерывать, анализировать или сбивать. Нужно дать ему быть.
Дальше подчеркивается, что у нас вообще нет принципа «или-или», как будто одно исключает другое. Мы живем по принципу «и-и». Потому что в реальности все сложнее: день и ночь, одно и другое, смешение состояний. Это не диагноз в смысле жесткого разделения на два противоположных полюса. И все остальное тоже так устроено. Поэтому и говорится: не перебивать. Если есть какая-то карта, если человек начинает видеть, что это что-то хорошее, то уже нет необходимости выбирать только один вариант, нет чего-то абсолютно безусловного. Главное — знать, что это возможно, что это доступно.
Звучит и более широкий культурный контекст. Кто-то говорит, что не знает почти ничего безусловного, потому что был опыт войны и многое другое. И это как раз о том, что мы все существуем одновременно и в популярной культуре, и в ресурсах, и в тяжелой реальности. Понятно, что цивилизация продвигается, и эта мысль повторяется несколько раз: цивилизация продвигается. Даже если смотреть на содержание разных процессов, на восстановление деятельности, на все эти переходы и сбои, видно, что развитие идет не по прямой, а через нарушения, через сложные транзакции. Приводятся и примеры из России, где какие-то процессы начинаются как будто в приоритете, первыми, а другие следуют позже. И в этом тоже нет чистого принципа, нет простой схемы.
Дальше говорится о том, что это надо делать вовремя, точно чувствуя период, когда что-то внутри созревает. Когда подождешь, внутри вдруг что-то возникает на резонансе. Мы часто просто не знаем этого заранее, не умеем распознать. И тут одна из участниц делится очень сильным впечатлением: ей так понравилось то, что произошло. Она говорит другой участнице, что та, как и Елена, была в госпитале, и там действительно произошло какое-то волшебство. Ничего лишнего делать не надо было — все происходило само, естественно. И это очень впечатлило: просто следовать за ощущениями, совсем чуть-чуть, и тогда все начинает происходить само собой.
Она описывает, как сначала возникло ощущение тонуса, силы, мужества, а потом это само перешло в состояние расслабленности, но с сохранением мужественности. И ее поражает, насколько это все гармонично. Другая участница тоже говорит, что у нее движение пришло само: возникло что-то мягкое, слабое, и ей даже стало немного грустно, что она только-только пришла в форму, только ожила, а уже все заканчивается. Когда более-менее начинаешь чувствовать себя живой, хочется, чтобы это длилось дольше.
Затем разговор переходит к теме социализации. Одна из участниц говорит, что для нее социализация вообще очень нравится, она очень ресурсная. Особенно важна обратная сторона — то, что обычно остается в тени. И тут уточняется: социализация ресурсная? Да, именно так. Здесь, в этой работе, это приятно, потому что в других схемах бывает достаточно тяжело: все время вытаскивается обратная сторона хороших ощущений — романтизм, любовь, гуманизм, и как будто постоянно поднимается что-то болезненное, какая-то расплата. А в данном случае, как кажется участнице, Марина все время делает акцент на другом: даже если есть боль, в любой капле все равно есть и хорошая сторона. И этот акцент на ресурсах действительно облегчает состояние и влияет на процесс.
Поэтому и звучит определение: сейчас это, наверное, такая ресурсно-ориентированная работа. Это повторяется несколько раз, как важное уточнение: ресурсно-ориентированная. И сразу появляется драйв — пробовать это уже как терапевт, в профессиональной практике. Возникает идея объединяться в группу. В ответ говорится, что это очень хорошо, если вы уже начнете это делать. Что уже достаточно представления о том, как это может быть, чтобы включать это в свою работу, пробовать, смотреть, как это интегрируется. И подчеркивается: это естественно интегрируется в вашу работу.
Дальше кто-то говорит очень просто: сейчас приятно, хорошо. Это слово тоже повторяется несколько раз, как фиксация состояния — хорошо, хорошо. И в этом есть ощущение прямоты, непосредственности: прямо так, да. Затем разговор касается ожиданий. Кто-то говорит, что думала, будто работа пойдет с темой войны, что именно с этим и придется работать. И в итоге обнаружилось, что за все это время на эту тему все-таки нашелся ресурс. Появилось понимание, что можно сделать сейчас, уже начинает складываться представление. Уже можно делать какие-то движения, уже понятно, чего хочется. Хотелось получить это сразу, но пришлось просто посидеть, побыть с чем-то новым, с чем-то еще неизвестным, посмотреть, почувствовать.
И из этого постепенно рождается очень важное переживание: я знаю, что могу что-то сделать. Эта фраза как будто повторяется снова и снова, пока не становится внутренней опорой. Появляется и тема отношения к себе: как ты сказала, я люблю себя очень сильно. Я вижу, что у меня есть что-то свое, какая-то внутренняя опора, и я понимаю, что могу действовать. При этом сохраняется и неуверенность: я понимаю, что могу сделать, но не до конца знаю, что именно. Это не отменяет возможности действия. Можно делать, даже если еще не все ясно.
В конце остается мысль о нормальности этого состояния. Можно чего-то не знать, можно о чем-то спросить, можно не иметь полной ясности — и это нормально, хорошо. И это вполне нравится. И подчеркивается, что все это не только для какого-то одного пересечения, не только для одного случая или одной ситуации. Это нечто более широкое, то, что требуется и может применяться дальше. Конечно, это не только для одного пересечения, а для более общего процесса работы и жизни.
