Мы говорили о том, что в работе с детско-родительскими отношениями очень важно замечать не только слова и осознаваемые переживания, но и чувства, и, естественно, тело. Иногда именно через это можно получить обратную связь: остановить происходящее, зафиксировать, посмотреть, что именно сейчас возникает. Я, например, видела очень много очень агрессивных детей, и при этом, если смотреть внимательно, за этой агрессией буквально проступал страх. То есть агрессия как будто выкрашивалась из страха: внутри отложилась сила, напряжение, что-то очень мощное, но по сути это было связано с выживанием. И тогда важно, чтобы родители замечали не только поведение ребенка, но и собственный страх, свои телесные ощущения, свои телесные реакции. Я вам про это уже рассказывала: часто боятся не только дети, но и родители. И это очень значимый момент.
Иногда полезно как будто сделать видеозапись происходящего, а потом пересмотреть: тогда становится видно, как устроены реакции, как родители отвечают, как ребенок усиливает что-то, как возникает агрессивный обмен. Это вообще очень интересный материал. Потому что в моменте человек часто не замечает, как именно он реагирует, а потом, когда уже можно посмотреть со стороны, становится видно и собственные страхи, и собственные реакции. И это бывает довольно сложно выдерживать, потому что на картинке обнаруживается то, что в живом процессе не осознавалось.
Бывает, что в напряженном взаимодействии начинают звучать очень жесткие, почти режущие фразы: «я тебя перережу», «ты меня отпусти», «ты не поменяешься», «ты как я». И за этим тоже стоит не только агрессия, но и огромная спутанность, и невозможность по-другому обойтись с близостью, страхом, зависимостью. Поэтому здесь важно не просто пугаться содержания, а смотреть, что именно происходит в контакте, что удерживается, что не выдерживается, где человек уже не может оставаться в переживании и срывается в действие или в угрозу.
Мы еще говорили о том, что иногда люди удерживают напряжение дольше, чем им комфортно. Во времени это как будто чуть больше, чем можно вынести, и тогда то, что возникало как напряжение, уже не перерабатывается, а начинает захватывать. Человек не понимает, что с этим делать и как дальше развиваться. И в этом смысле сам опыт выдерживания времени очень важен: если напряжение было, если была дистанция, если было приближение и отдаление, и это не разрушило контакт, то появляется опыт чего-то нового, незнакомого, но возможного. То есть не только то, что уже привычно, а что-то другое, что тоже может происходить между людьми.
Вообще вся сегодняшняя тема во многом про демонстрацию того, как устроены приближение и отдаление. Близость не исполняется автоматически, по щелчку. Она не возникает просто потому, что люди рядом или потому, что они формально связаны. Близость все время строится через движение: приблизились, отдалились, снова приблизились. И если этого движения нет, если нет возможности регулировать дистанцию, то контакт становится либо слишком далеким, одиноким, либо, наоборот, слишком вторгающимся. И тогда сама видимость близости может быть, а переживания близости нет.
Если родители способны сохранять внимание, причем не только как эмоциональное внимание, но и как организующее, удерживающее, тогда ребенку гораздо легче. То есть родитель не просто чувствует, а еще и остается тем, кто может организовать пространство, время, границы. И тогда становится понятнее, например, как связано поведение подростков с тем, что они не чувствуют определенного качества внимания. Родители могут быть рядом физически, могут много делать, но ребенок не чувствует, что к нему обращено живое, различающее внимание. И тогда возникают уходы из дома, закрытость, возрастные формы отдаления. Но и в раннем возрасте это тоже вполне реальные формы поведения.
Очень многое связано с соотношением потребностей. Поскольку родителям приходится распределять силы между своими отношениями, делами, мыслями, переживаниями, ребенок часто усиливает поведение, чтобы получить хоть какой-то отклик. Это нормально в том смысле, что это закономерно. Если родители заняты, разлучены своими внутренними процессами, своими отношениями друг с другом, то ребенок со своей естественной агрессией, со своей активной, ковыряющейся, требующей присутствия природой часто оказывается как будто лишним, мешающим. Но именно поэтому ему особенно нужны ясные границы: временные границы, пространственные границы. Когда точно понятно, когда не надо трогать, а когда можно отдаться в простор, валяться, играть, развалиться, шуметь. И когда точно можно получить доступ к родителю.
Ребенку ведь важно не просто «к телу» в буквальном смысле, а к живому, доступному присутствию. Можно условно посадить его рядом, можно позволить заглянуть, прижаться, дернуть, залезть, потому что маленькие дети еще не очень понимают время и не очень умеют ждать. Но при этом важен именно доступ к родителю, который сам получает удовольствие от того, что делает, от контакта, от жизни. Если говорить в терминах удовольствия, то здесь есть разница между просто развлечением и более глубоким переживанием совместности. Наслаждение как пограничный феномен означает, что мы не просто рядом и не просто развлекаемся, а находимся в живом обмене. Не в полном слиянии, но и не в пустой формальности.
Это не только про удовлетворение потребности, а про возможность медленно открывать, раскрашивать, насыщать контакт, чтобы в нем можно было получать удовольствие. Потому что, конечно, есть семьи, в которых удовольствие как будто плохо представлено. А потом это отражается и в социальных отношениях, и в том, как дети развиваются. Когда ребенок маленький, мама может быть с ним в очень полном контакте, и это записывается как некая идеальность, как опыт согласованности с другим человеком. Но даже когда мы ограничены, мы все равно можем держаться в объятиях достаточно, чтобы было переживание защищенности. И тогда по мере вырастания это становится основой для дальнейшего развития.
Если смотреть на это как на движение двух растений, которые тянутся друг к другу, то родители, обнимающие ребенка, — это не просто физический жест, а форма контакта. И если в этом движении есть трудности, то контакт становится как будто виртуальным: формально он есть, родители рядом, есть ноги, лица, голоса, эмоции, но нет соприкосновения. Поэтому детско-родительский контакт может быть очень насыщенным внешне и при этом не давать переживания удовольствия. Это в принципе нормально, что потребность в контакте велика, но проблема начинается тогда, когда контакт становится избыточным по форме и недостаточным по качеству. Потребность есть, а удовлетворения нет. Тогда ребенок уходит в другие формы контакта, в том числе в виртуальные, подростковые, потому что там хотя бы есть ощущение отклика.
И здесь важно понимать, что контакт меняется с возрастом. Он не исчезает, а меняет форму. Потребность в инклюзивном, включающем контакте все равно остается. Поэтому, чтобы не получалось, как в некоторых метафорических сценах детско-родительских отношений, где контакт вроде есть, но он колючий, неприятный, не дающий удовольствия, нужно различать качество этого контакта. Бывает контакт, который как будто выполняет функцию только формально: прикосновение есть, а переживания удовольствия в нем нет. Тогда удовольствие остается чем-то местным, случайным, а не становится частью правильности, физиологической, физической, психофизической правильности контакта. То есть контакт может быть «по правилам», но мы все равно чувствуем, что в нем что-то не так.
Наша культура вообще часто показывает контакт как разновидность любовной игры: сначала как будто сражаются, а потом уже можно мириться и идти дальше. В католической культуре, например, сексуальность в принципе сильно триггеризирована, и поэтому там нередко сначала дерутся, а потом мирятся. Но в детско-родительских отношениях, конечно, есть запрет на секс и на эротические действия. Это понятно. Однако есть и другой, более тонкий запрет — на признание эротических чувств. А между детьми и родителями очень часто возникают именно эротические чувства в широком смысле: удовольствие от телесной близости, притяжение, наслаждение контактом. И это не значит переход к сексуальному действию. Наоборот, очень важно сохранять различие: эротические чувства и импульсы могут существовать, не переходя в действие.
Если это остается на уровне импульса, если взрослый способен это выдержать, осознать и не разрушить границу, это как раз и есть здорово. Это означает, что взрослый отвечает за границу, может сказать «нет», может удержать форму отношений, не разрушая при этом живость контакта. Но если даже на уровне импульса все это полностью вытесняется, если невозможно заметить собственное притяжение, удовольствие, телесный отклик, который вызывается контактом и близостью, тогда баланс начинает скакать. И мы получаем либо гиперконтроль, либо попустительство.
Попустительствующие родители и сверхконтролирующие родители в этом смысле очень похожи. И то и другое плохо и для них, и для ребенка. В одном случае нет свободы движения, в другом — свободы слишком много, до хаоса. Нет ответа, нет структуры, нет ориентировки. Получается дезориентация: либо в собственной конструкции, либо в конфигурации мира. Либо границы не меняются и не обозначаются, либо они вообще не существуют как надежная форма. И тогда мир оказывается либо слишком великим, либо слишком распадающимся. А человек может чувствовать себя только в моменте сильного, почти катастрофического переживания, когда все валом, когда ничего не удерживается. Но в таком состоянии невозможно пребывать постоянно, потому что личность разрушается. Нужна середина, нужна структура.
Поэтому, возвращаясь к нашим исходным пунктам, родители должны быть достаточно хорошими. Не идеальными, не безупречными, а достаточно хорошими. Не в смысле «не будьте плохими, будьте хорошими», а в смысле живыми, ограниченными, способными удерживать и ошибаться. Идеальные родители недостижимы. Идеальность вообще не существует. Хорошие родители — это не полный мир без трещин и без границ. Наоборот, именно благодаря тому, что границы есть, ребенок может различать себя и другого. Очень часто дети из внешне благополучных семей начинают усиливать раздражающие формы поведения именно потому, что в семье слишком много разрешения, слишком много размытости, слишком мало ясности, где моя граница, где твоя. А «плохой» в этом смысле — это не обязательно жестокий, а часто растерянный, не выдерживающий, не умеющий обозначить форму.
Тогда ребенок начинает проверять мир: приблизься, приблизься еще, и почувствуй, где его границы. Потому что границы должны быть обнаружены. Если они не обнаруживаются, если они то взрываются, то исчезают, то еще как-то ломаются, аппарат отношений оказывается плохо устроен. Поэтому хорошие родители — это не идеальные родители. Это родители, у которых есть отношение к границам, к ограничениям, к собственной неидеальности. И да, мы зависим от позиций, от обстоятельств, от собственных возможностей. Определенная часть всегда зависит от границ, и это очень правильно.
Очень показательные в этом смысле бытовые конфликты. Например: «Я украла? Он даже не спросил. Он думал, что можно. Я требовала. Какой скандал? Ты что? Нет, это мое. Ты даже не спросил. Это мое. А зачем тебе мой дом? Ключи у тебя есть, когда надо. Ключи мы ставим, воду открываем, а тут уже ваш дом». Понятно, что это все пограничные конфликты. Один движется навстречу, а для другого в этот момент особенно важна граница. И граница взрослого так же важна, как граница ребенка. В семье это постоянно происходит: кто может войти, кто может взять, кто может распоряжаться, кто имеет право на территорию, на вещь, на время, на тело, на пространство.
Границы вообще часто материализуются в вещах. Поэтому конфликты вокруг вещей так часты. Это очень важная зона. В родительских конфликтах много силы именно потому, что там не всегда есть такая материальность, которую можно потрогать. А вещь — это уже что-то конкретное: есть или нет, мое или твое, можно или нельзя. Поэтому очень часто конфликты, которые на самом деле относятся к другим сферам, проявляются в имущественной сфере. Это удобно, потому что граница становится видимой. Можно спорить о чашке, о комнате, о ключах, о деньгах, а на самом деле речь идет о власти, о праве определять, о признании границы другого.
Особенно это видно в денежных отношениях. Часто один из партнеров зарабатывает больше, и тогда деньги становятся границей власти. То, что происходит с детьми, с контролем, с устройством семьи, очень часто добавляет конфликт именно сюда. И тогда возникает вопрос снятия ответственности с себя и перекладывания ее на другого. В нашей культуре это встречается довольно часто. Нет какого-то универсального варианта, но, например, бывает так: мужчина зарабатывает, а жена отвечает за деньги, распределяет их, выдает ему, обеспечивает быт. Получается парадоксальное смешение ответственности. Он вроде бы становится старшим, потому что зарабатывает, но при этом не очень понимает, куда деваться со своей властью, потому что распоряжается не он.
Тогда встает вопрос: что такое территория, которая принадлежит именованию, решению, распоряжению? На детей можно давить, это понятно. Но как именно это устроено? Есть ли договор, или родители что-то делают «с барского плеча»? Есть ли понятные условия, сколько можно получить, а остальное как зарабатывать? Даже если речь идет о карманных деньгах, о суммах, которые кажутся смешными или, наоборот, большими, это все равно про границы: кто определяет, кто решает, каковы степени свободы, каковы планы и договоры. Потому что понятно, что кто-то хочет больше, кто-то хочет меньше, и тогда это должно быть предметом обсуждения.
Когда мы говорим о деньгах в паре, о том, кто сколько тратит, кто сколько вкладывает, кто определяет границы, степени участия, планы и договоры, то на самом деле речь идет не только о деньгах. Потому что понятно: кто-то хочет больше, кто-то хочет меньше, и тогда возникает вопрос, кто начинает определять правила, кто регулирует границы, кто решает, что считается нормой, а что — излишеством.
Вот, например, есть клиентка: у нее муж, у нее свои деньги, у него свои деньги. Они оба бизнесмены, оба состоятельные. Но при этом она все время тратит больше, потому что тратит на дом, на общее содержание, на все бытовые и семейные вещи. Получается, что психической нагрузки на ней больше, чем на нем. Формально деньги у каждого свои, только свои, у них нет общих денег, то есть вообще никаких общих денег. Но фактически выходит, что у него деньги как будто сохраняются, накапливаются, а у нее — уходят на общее. И в этом все время есть напряжение, перекос: она тратит на содержание общего дома, а он, естественно, откладывает.
Он это объясняет так: если когда-то понадобятся большие деньги на какие-то крупные вещи — машину купить, еще что-то серьезное, — тогда он заплатит. И действительно, деньги в основном у него. Получается, она все время зарабатывает и все время расходует, а он как будто сохраняет ресурс для больших покупок. Если нужна машина — он покупает. Один раз на день рождения подарил десять тысяч долларов, и это подается как большой подарок. Телефон может один раз подарить. Но в повседневности деньги проходят мимо нее именно как поддержка, как участие в общем.
Здесь важен момент семейного бюджета. Когда пара договаривается, сколько денег они вносят в общее пространство, в общий инвентарь жизни, тогда хотя бы есть ясность. А дальше уже каждый распоряжается своим. Но если этого нет, если один из партнеров говорит: ты слишком шикуешь, надо жить скромнее, нечего так содержать дом, нечего держать прислугу, нечего покупать мясо, нечего то, нечего это, — а она при этом не может этого не делать, потому что для нее это и есть нормальный уровень жизни, нормальная организация дома, тогда она начинает платить сама. И платит не только деньгами.
То есть здесь пересечение не только финансовое. Это, конечно, не просто вопрос: много или мало денег. Это вопрос структуры отношений. Формально можно сказать: ну нормально, хочется зарабатывать, если человек способен. И да, она сама умеет зарабатывать, она действительно платит сама. Но вопрос не в том, может ли она заработать. Вопрос в том, что именно деньги здесь воплощают, метафорой какой части их отношений они становятся, о чем на самом деле идет речь, чего никто прямо не называет.
Потому что иногда кажется: ну а что, если она умеет зарабатывать деньги, зачем ей просить? Зачем просить у него, если она и так может сама? Но именно в этом и скрыт важный момент. Деньги здесь исполняют какую-то регуляционную функцию. Она умеет зарабатывать, но платит за это определенными страданиями. Она оказывается не поддержана, не санкционирована как та, о которой заботятся. Она что-то не получает не в материальном, а в relational смысле — как подтверждение, как признание, как участие другого.
Поэтому если вопрос не про деньги, то и спрашивать нужно не про деньги. Заработать себе деньги женщина сегодня действительно может. Такая возможность реально существует. Но у нее может не быть возможности по-другому определиться в этих отношениях, по-другому договориться о месте, о власти, о признании, о взаимности. И тогда деньги начинают играть роль только видимости денег. Как будто речь о финансах, а на самом деле — нет.
На самом деле это способ регуляции пары. Возможно, она сама даже не знает, что именно таким образом они регулируют свои отношения. Это может быть тот способ, которым пара удерживает равновесие, хотя оно и болезненное. Она не просит, он не дает сам. Он может принести что-то крупное, значимое, чтобы этим гордиться, чтобы быть похваленным. Но в повседневной жизни ничего не происходит как естественное участие. И тогда возникает такая сцена: никогда ничего прямо не произносить, не просить, не предъявлять, ждать, не придут ли сами. А если не придут — справляться самой.
И вот это «справляться самой» часто выглядит как сила, как независимость, как способность. Но одновременно это может быть и формой страдания. Потому что если деньги — не вопрос, если она может их заработать, тогда остается другой вопрос: почему в этих отношениях невозможно иначе договориться? Почему невозможно, чтобы он сам принес, сам включился, сам участвовал не как герой большого жеста, а как партнер в общей жизни?
Поэтому здесь деньги — это не просто деньги. Это дробление, которое совершается с помощью денег. Это способ распределить власть, ответственность, право определять норму. Кто решает, что необходимо для дома, а что уже «слишком шиковать»? Кто определяет, что считается разумным, а что избыточным? Кто имеет право устанавливать меру? Вот где находится настоящая тема.
И тогда становится видно, что речь идет о власти и о договоренности. Нужно либо иметь власть, либо договариваться. Или, точнее, договариваться о власти, о вкладе, о признании, о том, что считается общим. Потому что иначе деньги остаются только внешней оболочкой конфликта. Кажется, что спор о расходах, а на самом деле это спор о месте каждого в паре, о праве задавать правила, о возможности быть поддержанной и не тащить все на себе.
Поэтому здесь нельзя просто сказать: ну пусть откажется, пусть не делает, пусть не платит. Иногда люди просто отказываются — и это тоже форма ответа. Но важно понимать, от чего именно они отказываются. Не только от трат, а от участия в той системе отношений, где деньги стали языком того, что невозможно сказать напрямую.
