Это были первые слова, которые как будто остановились. Что с ней в основном делается, где тут горы, почему так трудно было по-настоящему сказать слова — сначала было непонятно, зачем вообще какие-то слова нужны. Но, тем не менее, именно эта простая поддержка дала возможность в итоге начать говорить.
Потом был, соответственно, сам рассказ о себе. Прощалась я очень реально, очень земно, даже с какими-то смешками, и при этом хорошо себя ощущала. И мне было сложно совместить вот это состояние: вроде все замечательно, волосы, все нормально, все в порядке, но при этом я прощалась с волосами, так же, как прощалась с терапевтом. Я так понимаю, что это длилось часа полтора или два с половиной, то есть, в принципе, уже можно было быть как будто налегке.
Я вспоминала свою юность. Вы же помните, были такие времена, всякие древности, потом сложные периоды, когда люди уезжали, эмигрировали, и это почти на сто процентов означало — навсегда. И поэтому для меня основным было не попадать снова в эту ситуацию, в которой так много ужаса такого окончательного прощания. Потому что я осознаю возможность встречи с теми, с кем когда-то уже прощались, как будто тематически завершали что-то. А тогда, соответственно, в этой части пространства было гораздо больше страха, особенно у тех, для кого это действительно возникало как реальность.
Возможно, это было связано и с беременностью. Тогда можно было соотнести то, что делает человек, когда ему страшно: он поворачивается, сжимается, прячется. И действительно внимание к людям было очень сильным, хотя многое оставалось непонятным. Когда все это произошло, было очень страшно, если честно. Как они маленькие выглядели с этой стороны, как будто их не любили, — это переживалось очень тяжело.
Поэтому основной акцент был связан с работой возможности не осуждать и с поддержкой противоположной стороны. Да, человек разворачивается, активизируется, и это движение связано с переживанием силы. Не с тем, что он «стерва» или что-то подобное, а с тем, что появляется расширение дыхания, движение руками, что-то уже не схлопывающееся.
Потом был поиск такого состояния, в котором можно получить доступ к тому, что за этим стоит, к чему-то третьему. Потому что через прикосновение к себе мы выходим к чему-то не вполне известному, с чем не всегда умеем обходиться. Это может оказываться опасным, сложным, но при этом эта часть крайне важна, потому что именно она является носителем силы. Без нее невозможна мягкость, если небезопасно, и невозможна жесткость, если она нужна. Это не очень сильно регулируется напрямую, поэтому важно было поддержать само регулирование — сворачивание и разворачивание как движение.
И, конечно, речь шла о дыхании. Это очень интересно, потому что дыхание — не только то, что мы чуть-чуть контролируем сознательно. Это что-то гораздо более процессуальное. Там есть и женское, и мужское, и какие-то очень плавные, красивые формы, и обязанность выдерживать, переносить, проходить через таяние, через изменение состояния. Потому что эта сила — такая женская, мягкая, милая сила — куда-то уходит, а потом снова объединяется, собирается мягко.
Но пребывание в состоянии беременности — это именно пребывание, а не делание. В этом никто толком не знает, что это такое. Для вынашивания надо все-таки пребывать. Не делать, не форсировать, а именно пребывать. И это, в принципе, очень интересно. Там многое слышно, многое ощущается, но не надо все время вмешиваться. Есть такие состояния, которые уже сами следят за полнотой процесса, и так далее. Поэтому на этом мы и закончили: наблюдая, мы ничего не делаем. Я перенервничаю — и начинаю делать, совершать, производить действия. А здесь важно было оставаться в состоянии, которое, с одной стороны, доступное, а с другой — очень важное для отслеживания. Очень сложно опустить контроль и заметить, как это происходит. И это не только женская часть: для мужчин это тоже оказывается довольно близко, хотя и переживается иначе.
Теперь про основу. Когда мы говорим о парах полей, это та «параполитика», в которой мы встречаемся все время. В прошлый раз я делала такое видео: по наполнению сворачиваются, и это нужно было выделить. То же самое, например, если мы выбираем работу с флорой, а второе — через активацию, через растягивание, подтягивание, распрямление, выпрямление. В связи с этим возникает и противоположная активизация.
Это пара полей, которая называется полем сворачивания. Это поле, в котором плод существует на протяжении всего времени беременности. Это поле флексии. Поле флексии и поле экстензии. Поле выпрямления, разворачивания. Поле флексии — это эмбриональная форма, это зародыш. А поле экстензии — это поле выпрямления, где мощно выражается экстензионное движение. Это же поле минимального контакта. Поле, в котором наиболее выражена сила, массовое выражение гиперэкстензии — это истерическая дуга, то есть блок разворачивания.
Если следовать этой описательной модели моторных полей, хотя, собственно говоря, моторными полями начинал Бернштейн, и теория создания моделей моторных полей потом была описана уже как западная модель, в том числе у Блатера, и в сборнике, который я, наверное, передам, есть статья, посвященная моторным полям, — то становится понятно, что оба поля имеют свои плюсы и свои минусы. Поле флексии — это накопление, поле экстензии — это отдача. И наша задача — находить баланс.
Если есть гипервыраженность одного из полей, важно поддерживать. Здесь возможны две разные ситуации. Либо поддерживать сворачивание, чтобы в этом мире стало возможно разворачивание, либо поддерживать противоположную силу. Я пошла по пути поддержки полярности, противоположности: сила выпрямления, и тело это подтверждает своим движением. То есть, в принципе, можно было бы для поддержки сворачивания положить руки, пригласить кого-то помочь это сворачивание сделать, чтобы все равно активизировать полярность. Не активизировать в грубом смысле, а восстанавливать гармонию, чтобы появилась гибкость. Но сначала это часто идет через силу, через восстановление контакта с силой.
Следующая пара полей, о которой я уже говорила, — это поле ротации и поле канализации. Чтобы было понятно, что такое поле ротации, важно представить кружение. Кружение — это ротация. А канализация — это не в смысле бытовой «канализации», а от слова «канал». Поле канализации — это поле, которое существует в прямом направлении: отсюда туда. Это целенаправленное движение. Ротация предполагает отсутствие целенаправленности, ориентировочные реакции вокруг, повороты, вращение, кружение. Повторение вращения там всегда присутствует.
То, что вы делали сегодня, — это поле канализации, даже если вы просто указывали направленность: отсюда туда. В этом смысле впервые эта пара полей особенно активизируется и проявляется, когда рождается ребенок. Ребенок одновременно проходит через канал — отсюда сюда. Но способ этого движения происходит и в поле ротации: там присутствует поворот. Ребенок поворачивается, как будто вывинчивается. Мы даже говорим: начинает собираться. И если это не просто «пробка», а именно собирание, то там работают оба поля. То есть собирание может быть направленным.
Поэтому ребенок рождается, собираясь: в направлении и в движении он именно собирается. Это, кстати, не термин какого-то одного акушера, хотя у них бывают и страшные слова — кувырок, какие-то еще обозначения, как они там это называют. Я не всегда понимаю, что именно имеется в виду. Но само движение — молярное, целостное. И поскольку я не одна уже это наблюдала, я не могу сказать, что это случайность: люди действительно полностью сразу это узнают, как только начинают видеть процесс.
В поле ротации происходит что? Когда мы выходим куда-то без маршрута: солнечно, встали, вечером пошли, бабушки не видели, — то есть есть какая-то эмоциональность, свободное блуждание. С этим полем связано переживание удовольствия. А поле канализации — это аэропорт, самолет, одеться по графику, билет, паспорт: все прямо, по линии. Меньше случайностей, меньше происшествий, зато есть ощущение осмысленности. Здесь есть целенаправленность, понятно, куда движемся.
Поэтому, как и во всем, здесь важен баланс между удовольствием и осмысленностью, между целью и свободным движением. Но у части людей, например у бизнесменов, с целенаправленностью все в порядке: поле канализации развито хорошо, а движение в поле ротации — не очень. Поэтому им полезно идти крутиться, махнуть куда-то, выйти после офиса, взять что-то легкое, и начинаются вечерние вещи. Это, конечно, частный случай, но очень интересный. А вообще те, кто реально занят в бизнесе, часто не находят времени. Но когда приходят, скажем, в терапию, то переживание удовольствия может быть для них почти открытием.
Иногда это переживание удовольствия начинает искать себе выход в сексуальных отношениях, в большом количестве женщин, с которыми пытаются вступать в отношения. Но это тоже, по сути, отношения, направленные на удовлетворение, на удовольствие. В поле ротации, понятное дело, оказываются либо маленькие дети, либо люди с серьезными нарушениями целенаправленной деятельности. Раньше говорили: «дуракам хорошо». Но это не совсем так. С народной точки зрения это звучит просто, а на самом деле поле ротации — это не про «хорошо» и не про «плохо». Это про отсутствие целенаправленности, про отсутствие способности сохранять направление.
А вообще мы все более или менее успешны настолько, насколько способны сохранять направление, двигаться отсюда туда в определенном пространстве. И, понятное дело, ребенок, который начинает ходить, постепенно все лучше ориентируется в направлении. Когда ребенок ползает, он тоже исследует движение вперед, но делает это боком, как-то иначе. Когда они начинают ползать, это всегда выглядит смешно. Но в таком положении очень сложно оценивать расстояние, дистанцию, временные характеристики: как быстро сюда, как быстро обратно.
Например, представьте, что все мы умеем примерно предугадывать, с какой скоростью нужно перебежать дорогу, чтобы успеть и не попасть под автомобиль. Это позволяет нам делать именно то, что мы находимся в вертикальном положении и хорошо умеем оценивать расстояние. У нас есть достаточно хорошая возможность оценивать пространственные и временные характеристики ситуации. Когда ребенок находится на четырех конечностях, как и собаки, которые хоть и регулярно попадаются под автомобиль, им сложно это оценивать. Для этого нужен лучший обзор, лучший ориентир в пространстве, а его дает вертикальное положение.
Поэтому направленность оказывается очень важной частью нашей жизни. Если на дорогу выбежали без направленности, без канала, а просто в ротации, то это уже совсем другая история. Автомобиль более регламентирован правилами движения, а люди не очень регламентированы. Поэтому встречаются, хотят разойтись, и начинается: один сюда, другой туда, и в итоге сталкиваются. Без ясного направления тоже очень сложно.
Если говорить о языке, то что такое с точки зрения языка поле ротации? Это язык дипломатов: «с одной стороны, с другой стороны». С этой стороны вот так, а с этой стороны — иначе. То есть это способность максимально избегать ясности, определенности, нахождения в пространстве. Где находится этот дипломат? Человека, который говорит на таком языке, очень трудно поймать, потому что неясно, где он находится. А язык поля канализации понятен: это язык указаний, директив. Кто выбирает плакаты, тот часто и выглядит так же: директивно. Это направленное высказывание, директива всегда направлена.
Поэтому важно существовать в такой ситуации, где движение сейчас действительно организует пространство. Иначе очень сложно сориентироваться, непонятно, как и когда. Сначала одно, потом другое, и все распадается.
Следующая пара полей — это поле абсорбции и оппозиции. Мы ее тоже уже разбирали. В тех упражнениях на абсорбцию мы работали в основном с оппозицией. Поле абсорбции пока подробно не учили, но сейчас как раз к нему подходим в практике. Абсорбция и поле оппозиции. Поле оппозиции — это умение отталкиваться. Это умение сказать «нет», поставить границу. Поле оппозиции имеет совершенно точное и четкое отношение к нашей способности защищать себя. Если вы не можете сказать «нет», выставить границу, значит, опять нарушена работа этой пары — возможность выставить оппозицию. И тогда важно работать в двух направлениях: и в усилении оппозиции, и в развитии абсорбции.
Есть один очень интересный момент в описании. Поле абсорбции — это как амортизатор, как губка, которая впитывает. Когда впитывает целиком, не частями, а именно абсорбирует, амортизирует все. Такие структуры впитывают всей поверхностью, даже активируя уровень, чтобы площадь поверхности была больше. Это, наверное, лучше всего видно на телесном уровне: чтобы увеличить впитывающую поверхность, тело как будто раскрывается.
Соответственно, это поле описывает нашу способность открываться, проводить энергию к периферии, двигаться от центра наружу или, наоборот, позволять чему-то поглощаться, входить. Оно предполагает некоторую открытость границ для попадания чего-то внутрь. И это такое пребывание в процессе, когда происходит интеграция.
В этом смысле наш сон, пауза, какие-то моменты отдыха или легкой потери сознания, когда происходят внутренние координации, — все это способствует именно интеграции, абсорбции, ассимиляции какого-то опыта. В этом смысле паузы, моменты отдыха, даже какие-то легкие выпадения из непрерывного действия, если они не сопровождаются потерей ориентации, а происходят достаточно оформленно, очень способствуют интеграции. Именно в паузах часто происходит абсорбция, ассимиляция опыта. Поэтому паузы нужны. Когда что-то работает, паузы нужны всегда, потому что они позволяют опыту уложиться, оформиться, стать своим.
Дальше возникает вопрос уже скорее культурного и терапевтического описания. Например, можно работать и на сворачивание, и на разворачивание. Многие системы, собственно, так и делают: где-то поддерживают сворачивание, где-то, наоборот, разворачивание. И тогда появляется вопрос: а что делать, когда человек жалуется на отсутствие удовольствия? Можно ли рекомендовать ему остановиться, разогнуться, сделать что-то определенное? Нет, рекомендовать впрямую нельзя. Зато можно различать составные части процессов, которые связаны с возможностями — телесными, даже геомеханическими, потому что руки и ноги у всех, в принципе, двигаются. Но когда звучат слова «я не могу», понятно, что речь идет не о моторной невозможности как таковой и не о физических средствах, а о каких-то других возможностях.
Тогда важно различать, например, уровень ценностей. Отсутствие иерархии ценностей очень часто и создает ступор. Если все ценности равновероятны, человек застывает. И тогда работа идет именно на уровне ценностей: что важнее, что существеннее, что больше подходит, на что появляется больше энергии, а на что, наоборот, энергия сворачивается. И тогда становится возможным обнаружить собственный опыт, сначала свой, а потом уже видеть, что происходит с клиентами, которые говорят: «Я не могу».
То есть о чем вообще говорится, когда человек говорит «не могу»? О недостаточности. О каком-то сценарии, в котором это произносится. Потому что «не могу» — это, конечно, то, что регулируется сознанием, головой, персоной. И в этом смысле возможность создать заземление, опору для физического уровня — это возможность создать связанность с телесным уровнем, с нашим физическим существованием. Тогда это «не могу» может превратиться в определенное «хочу», а «не хочу» — это уже активное переживание. В нем сохраняется опора на собственную силу, компетентность, способность, возможность. Можно сказать: «не хочу», или «выбираю не делать». И тогда исчезает то, что, по сути, и является главной мишенью терапии: переживание беспомощности, безнадежности и бессмысленности.
Вообще вся терапия в основном работает не на то, чтобы человек просто что-то улучшил в своей жизни, а на то, чтобы он не оказывался в переживании: «я беспомощен», «я покинут», «я не способен», «я не имею права на существование». Именно с этим приходится иметь дело в случае с людьми, с клиентами, хотя, конечно, не всегда это проявляется в такой прямой форме.
И когда мы работаем с телом, мы сейчас не говорим о людях с инвалидностью, у которых действительно могут отсутствовать какие-то реальные физические возможности. Хотя и там мы видим потрясающие примеры того, как человек находит способ жить и действовать. Я, например, видел совершенно поразительный фильм про человека, который потерял конечности — не помню уже точно, что с ним произошло, и это не так важно. Меня потрясло другое: у него был выбор — либо протезы, либо операция, при которой ему определенным образом разъединили кости, и он научился ими пользоваться так, что мог брать предметы, кажется, даже книжки. В общем, он делал это очень успешно. То есть даже там, где объективно есть ограничение, человек находит форму возможности. Поэтому в большинстве случаев наше «не могу» — это все-таки скорее «не хочу», чем реальная невозможность.
И поэтому я хочу предложить вам исследовать три уровня возможностей, связанных с младенческим уровнем, с ранним младенчеством, примерно до трех месяцев. Понятно, что переживание силы у взрослого человека уже останется своим, и это состояние будет накладываться на упражнение, но мы все-таки смоделируем ситуацию так, чтобы вы могли соприкоснуться с этим опытом, когда как функция вы не можете.
Сейчас группа разделится на тройки, где-то будут пары и одна тройка. Вы разделитесь на детей и родителей, условно говоря. Понятно, что это условность, это просто обозначение некоторых этапов. Те, кто будут детьми, в первой части эксперимента будут лежать на полу. Родители при этом могут двигаться. Во второй части мы берем возраст, когда ребенок уже сидит и может менять положение, но все еще недостаточно опирается на себя. Эта опора еще не закреплена, не прикована. Младенцы в этом возрасте еще довольно «разобранные»: они лежат, как жучки, только начинают переворачиваться, поднимать голову, как-то обращаться к миру. Они способны менять дистанцию, но в очень ограниченных пределах.
Это возраст примерно шести месяцев. Здесь уже появляются сформированные руки и их возможности: дотягиваться, дотрагиваться, ощупывать, исследовать, отталкивать, протягивать, притягивать. Это уже опыт действия, но еще нет возможности полноценно перемещаться. Известно, что такой способ существования очень энергозатратный: он приятный, но неудобный. Дистанцию менять хочется, а если бы дети сразу побежали, мало ли что было бы. Поэтому ограничения здесь очень существенные.
И в третьей части упражнения вы уже будете в положении, где родители могут сидеть, но и перемещаться тоже могут. То есть появляется активная возможность менять дистанцию. Она не просто существует потенциально, а действительно оказывается доступной: включаются руки, ноги, изменение положения тела, вся эта часть опыта становится возможной. Попробуем это еще раз, потому что, мне кажется, так будет понятнее. И, собственно говоря, сам эксперимент я сейчас продемонстрирую.
Встаньте напротив меня. Без слов. Я что-то сделаю, и можно будет просто смотреть, что я делаю. Здесь важно было заметить, что, например, Марина смотрела в глаза. И кажется, что вроде бы ты была в позиции родителя, а она должна была быть ребенком, но она не хотела быть только ребенком, потому что тоже что-то инициировала, включалась, вставала в контакт. То есть роли не удерживаются механически, они сразу начинают оживать, и это тоже часть материала.
Это очень простое проективное упражнение, эксперимент, который называется «Дай свою ручку». Я просто говорю эту фразу, и во всем этом можно увидеть любой смысл. Что интересно: почти никто не замечает себя в тот момент, когда спрашивает или когда откликается. А ведь именно это и важно — как спрашивается, как протягивается рука, как возникает ответ, как лицо участвует в этом контакте. В этом простом действии уже содержится очень много: кто ведет, кто ждет, кто просит, кто предлагает, кто остается без движения, а кто сразу начинает что-то инициировать.
