В мире по-прежнему есть вещи, которые позволяют нам очень ясно это распознавать. Да, это тоже в каком-то смысле биологическая система. Если человек в своем возрасте не способен разворачиваться, не способен как-то проявляться, то он это глупо развеивает, теряет. Практически у всех это так или иначе связано еще и с болезнью. И в общем, как известно, это довольно стыдно.
Следующий интересный момент тоже связан с тем, что где-то играют животные силы. Они нужны для того, чтобы человек был способен чувствовать, видеть чувство. И когда становится заметно, что человек выбирает, то ли быть таким животным — сильным, опасным, к которому не подойди, не прикасайся, не заказывай ему ничего, — то ли быть человеком, который не все в себе удерживает, а потом не справляется с каким-то внутренним напряжением, тогда это становится очень видно. И в этот момент, по-моему, важно уметь останавливаться. Потому что если все это начинает наказывать через лицо, через выражение, через взгляд, то человеку становится трудно распределять свою энергию по сторонам и потом реализовывать свои способности.
Тогда очень полезно замечать, что происходит с телом. Собственно, об этом я и говорю. Когда знание сильное, очень сильное, тогда и ощущение сильное, особенно если это обманное ощущение. Осознавание здесь вообще крайне важно. И поэтому я сегодня буду продолжать этим заниматься, потому что мы все время движемся к теме того, что находится внутри границы. То есть есть граница осуждения, граница того, что что-то собой представляет, граница того, что мы знаем организм. И физические границы шире, но границы организма не только внутри. Это как бы и внутри, и вовне одновременно.
В этом случае мы тогда начинаем видеть перед собой: чего же я хочу? Или начинаем видеть внешнее лицо. И это опять про границу, про возможность видеть, что перед тобой, а потом вступать с этим в контакт. Что это такое? Это важно, потому что глаза — один из органов ориентации, один из важнейших органов и в организме, и в той карте, по которой мы ориентируемся. От них зависит, куда мы идем, зачем, чего хотим.
Это для нас важный статус. И не случайно, когда мы говорим о людях помогающих профессий, о врачах, о терапевтах, мы сталкиваемся с тем, насколько их жизнь зависит от того, как они обходятся с этими границами. Суициды среди врачей и людей, занятых терапией, — тема известная. Понятно, что терапевтов количественно меньше, чем врачей вообще, но сама эта тема очень важна. Это действительно связано с жизнью. Попробуйте хорошо жить, если с границами все время происходит что-то невыносимое. Поэтому это очень жизненная вещь. И суициды, и агрессия, и невозможность выдерживать — все это про границы.
Поэтому агрессия здесь неуместна как способ разрушения, но при этом естественно, что каждый человек, представляя это пространство, переживает его через отношения. А отношения — это всегда кто-то конкретный: родитель, мама, папа, маленький ребенок, муж, жена, мужчина, женщина. Кто это? Папа, муж, мужчина — тот, благодаря кому что-то с нами происходило. И тогда это может быть даже приятная игра, хотя она может и заканчиваться тяжело.
Выстраивание границ всегда сопровождается переживанием агрессивных движений. Вернее, не просто переживанием, а тем, что это переживается как агрессивное действие — внутреннее, автономное. Автономная агрессия выражается в виде очень простых вещей: я отрезаю, я прекращаю, я чувствую, что вот здесь — мое. Это некоторые действия, которые автономны и переживаются как чистые. Большое количество границ связано с какими-то переструктурированными разрушениями, но если это автономно, то это все равно переживается как необходимое.
Проблема начинается тогда, когда человек знает только одно: что он плохой, что его границы плохие, что они как будто испорчены. Тогда любое отделение переживается как что-то неправильное. Как будто нельзя, как будто не надо, как будто это конфликт с мамой, с внутренним образом мамы. И тогда автономность снова переживается как неправильная граница, как неправильное существование в мире. Хотя ребенок с самого начала начинает именно с этого: я родился, это мое место, я буду им заниматься, я буду с вами как-то быть. И если представление о границе не избыточно, если оно не превращается в зло, а позволяет регулировать свою смерть, свою самодеятельность, свои достижения, свои желания, тогда все вполне хорошо.
Если же это становится избыточным, тогда граница не работает. И тогда внутренний переживаемый объем действительно превращается в яркую, больную жизнь — в больную печень, и не только в печень, а вообще в телесную жизнь, в симптом, в автономное, амбициозное, мучительное существование. Поэтому сейчас мы уже подходим к следующей стадии разговора: приятности исчезают, и становится видно, что это вообще-то тяжелая работа.
Вопрос ведь не в том, плохо или хорошо быть агрессивным. Вопрос в том, хорошо ли человек умеет это регулировать. Потому что в детстве дети многому учатся именно так. И тем не менее это может быть очень плохо организовано. Например, если человеку в детстве все время предлагали тело как нечто, существующее для других людей, если близкое пространство все время нарушалось, если кто-то все время двигался сюда, туда, выключался свет, возникал страх, особенно когда с ребенком происходило что-то сложное, — тогда речь идет о переживании собственного основания. И только после этого можно двигаться дальше.
Вообще стыд — это незавершенный ориентировочный, защитный ответ. Если говорить совсем просто, это более мощная реакция, в которой остается незавершенной детская реакция индивидуума: чтобы не быть уничтоженным, нужно сбежать, нужно спрятаться, но при этом остаться видимым. У меня есть история про то, как, например, выгодно пережить позорную ситуацию: в этой реакции остановиться и остаться видимым. И в этом смысле стыд — это тоже переживание, такой социальный регулятор, который не позволяет полностью уходить из контакта. Но биологические реакции стыда и избегания очень похожи на животные: животные точно так же отворачиваются, шея двигается, глаза опускаются, руки защищают.
Поэтому очень интересно, каким образом начинает усваиваться стыд. Понятно, что хорошо работающий стыд необходим: если стыд не работает, то это небезопасно в социальном смысле. Мы ведь буквально пытаемся с его помощью восстановить нарушенную последовательность контакта. Например, в отношениях это видно очень ясно. Есть мой любимый анекдот про пару, которая утром просыпается, и один из партнеров как будто не успевает, не хочет, но все равно смотрит. И очень часто, если в контексте есть работа с возбуждением, с приближением, то возникает именно стыд. Почему? Потому что приближение оказалось больше, чем возможность быть увиденным. Близости еще нет, а дистанция уже проскочена. И тогда стыд возникает как переживание этого проскока.
То есть если ты подходишь к кому-то слишком близко, а тебе отвечают не тем естественным встречным движением, которое подтверждает: да, мы уже видимся, — возникает стыд. Это переживание очень неприятное. И поэтому работа со стыдом всегда чрезвычайно важна. Есть еще смущение — более легкая реакция, которая тоже заставляет останавливаться, но позволяет сохранять возбуждение. Смущение более очевидно как живая, радостная энергия: кровь приливает к периферии, к щекам, начинает колотиться сердце, в смущении много энергии. Но она останавливается, и эта остановка уже переживается как стыд.
Все, что касается этой перцептуализации животного, совершенно биологического механизма, очень сильно связано с тем, как реагируют родители. Если родители стыдили ребенка, то ребенок точно так же опускается, уходит как социальное существо, отворачивается, опускает глаза, немного сворачивается. Но дальше важно, что происходит при возвращении. Если ребенок, у которого контакт на некоторое время как будто перестал существовать, возвращается и ищет глаза родителей, то он должен узнать, что так делать нельзя, что то, что он сделал, неправильно, нехорошо. И тогда это формирует здоровый стыд.
Но если ребенок продолжает встречать гневный взгляд, осуждающий взгляд родителей, тогда он воспринимает уже не «я сделал не так», а «я сам не такой, как нужно». То есть я возвращаюсь и снова встречаюсь с этим остаточным уничтожением, с осуждением, с унижением, с привычкой быть тем, кого не принимают. Тогда формируется токсический стыд, связанный с переживанием отсутствия права на существование. Не «я сделал это неправильно», а «я сам неправильный».
Поэтому очень важно различать эти вещи. Как и с животными: щенка бессмысленно тыкать в лужу потом, чтобы он не делал лужу. То же самое с ребенком. Если происходит наказание молчанием за уже сделанное, если за этим следуют бесконечные проговаривания, затяжное осуждение, то, конечно, формируется такой стыд, при котором человек уже жестко знает: со мной что-то не так, я все делаю не так. И тогда нарушается функция различения. Вместо того чтобы понимать, что именно было не так, человек начинает переживать неправильным всего себя.
Тогда очень важно снова различать: что именно не так, а что подходит. Функция у стыда одна — не уничтожить человека, а помочь ему сориентироваться. Но часто бывает иначе: сначала что-то было живое, мягкое, передавалось спокойно, а потом вдруг все становится глобальным, и сразу возникает стыд, сворачивание лица, исчезновение индивидуальности. И это, конечно, очень заметно и у детей, и у взрослых.
У ребенка как у организма тоже есть условность, есть энергия, которую хочется крутить, разворачивать. Но отношения с людьми, своя энергия, свое тело, свои действия — все это зависит от того, как к нам относились тогда и как, возможно, относятся сейчас. Если вы работаете с ребенком, то важно принимать всерьез то, что здесь происходит. Если в детстве, например, с мамой было что-то вроде постоянного дозвона, постоянного вторжения, акробатических штук в контакте, то сейчас мама может уже ничего не делать, а человеку все равно не очень хочется приближаться. И тогда можно разбирать, что там было.
Речь ведь не идет о какой-то простой инструкции, как обнять ребенка или как обнять маму. Там часто было так страшно, потому что есть разные способы работы, разные способы присутствия, и если тебя действительно учили останавливаться через «не хочу», через «не могу», если ты вынужден был тормозить взлет эмоциональности, то это дает потрясающую способность к регуляции, но очень жуткой ценой.
Иногда человек говорит: я не помню собственной агрессии, не помню, чтобы я срывалась или хватала, не помню слез, не помню, чтобы меня утешали. Или, наоборот, вспоминает, что утешали слишком много, что чувствительность как будто все время перебивали. И тогда тоже возникает вопрос: был ли у ребенка выбор, было ли пространство для самостоятельного переживания. Потому что если утешения слишком много, если чувствительность все время перекрывается, то шансов на формирование собственной регуляции становится слишком мало. Например, папа мог плохо переносить болезни ребенка, слишком сильно переживать сам, и тогда ребенок начинал регулировать уже не себя, а родителя.
Бывает и обратная диспропорция — не жесткость, а бесконечная мягкость. Мягкость, мягкость, мягкость без конца. Человек как будто все время проходит мимо себя, все время бесконечно сглаживает. И это тоже невозможно. Это тоже ненормально, потому что тогда что-то накапливается внутри. Но человек почему-то продолжает себя судить, как будто откуда-то знает, что он не имеет права на это накопление.
Я думаю, что одна из важных тем здесь — это привлечение внимания друг к другу. Проблема возникает совершенно конкретно. Это может быть и семейная ситуация, и круг друзей, и более широкий социальный контекст. Иногда человеку правда нужно много внимания, много фактического присутствия другого. И это не мимолетно, не случайно. Если это семейная ситуация, то она может быть радикально поддерживающей или, наоборот, не поддерживающей: друзья, знакомые, родители могут не соответствовать тому, что человеку сейчас нужно.
Я, кстати, вспоминала, что в московских программах у меня было довольно много людей, решивших выйти замуж или жениться, переехать, радикально изменить жизнь. Мужчин, кажется, было поменьше, хотя тоже были — например, один мент, который женился и переехал в Москву. И одна из удивительных вещей там была в том, что вроде бы все абсолютно понятно: это взрослые люди, это мужчины, женщины, они принимают решения. Но при этом в каких-то местах они все равно не могут попросить внимания. Они это понимают, но сказать что-то вроде: «Мне сейчас правда нужно много внимания, и, наверное, я вообще хотела бы опереться» — очень трудно.
Потому что сразу возникает переживание: как же это сказать? Вроде как стыдно. Неловко, стыдно. И да, конечно, стыдно.
И вот это «стыдно» очень интересно. Кажется, что стыдно, потому что это что-то мое, какой-то мой фокус, мое удовольствие, что-то, от чего я получаю внимание. И тогда возникает мысль: может быть, это как-то нехорошо, может быть, это плаксиво, стыдно, хуже как-то. Но нет, конечно, стыдно — это не просто так. Значит, там есть что-то еще. Замечание собственных границ предполагает очень интересную часть: оно позволяет пройти какую-то отметку и признать что-то возможным. Например, признать: да, я хочу познакомиться с людьми, которые покажутся мне более понятными, более близкими. Но пока тебе сказали, что ты плачешь, что ты как будто скандалишь, ты уже не можешь просто так признать свое желание.
Сейчас у меня в голове крутится идея, что есть какое-то убеждение, почему этого нельзя. Как будто стыдно, или не хочется, чтобы другие подумали, что я своими слезами привлекаю все внимание. Хотя, конечно, привлекаю. И тут очень понятный страх: не дай бог подумают, что я манипулятор. И тогда возникает вопрос: а что в этой манипуляции такого страшного? Что именно здесь так пугает? Потому что на самом деле люди часто говорят: «Я не манипулирую». И как будто на этом разговор заканчивается. Но ведь это не так просто. Если я делаю что-то, чтобы на меня обратили внимание, и сама себе не признаюсь в этом, то это уже нечестно по отношению к себе. Мне нехорошо так поступать, я это знаю. И я знаю, что есть и другие способы.
Поэтому очень важно уметь сказать прямо: мне плохо, я хочу внимания, я хочу этого. И все. И тогда следующий вопрос: а делаешь ли ты так? И ответ обычно такой: когда осознаю — делаю. То есть я могу попросить прямо. Важно действительно знать, что ты хочешь внимания, что ты хочешь присутствия, хочешь, чтобы тебя заметили. Только тогда хотя бы где-то внутри можно собрать эту комбинацию и увидеть, что на самом деле количество внимания ограничено, оно не бесконечно. И это тоже приходится признавать.
Если говорить про семейный контекст, то тогда возникает важный вопрос: был ли вообще какой-то способ получать внимание от папы или от мамы в другой ситуации, когда мама была более доступна, когда она была больше рядом? Был ли какой-то другой способ получать то внимание, которое было необходимо? И здесь вспоминается история, почти как из фильма. Помните: сначала сильная тревога, потом обнаружилось сердце. Папа был врачом. Он как будто взял на себя эту сердечную историю, и приезд к папе становился чем-то детским, тревожным, волнующим — сердце схватывало. Папа нравился, и поэтому ему как будто не предъявляли ни помощи, ни ответственности. В этом образе было что-то замечательное, необычное, немного аутичное даже. И в этом смысле действительно могло не быть способа получать внимание от папы. А мама — это вообще отдельная история.
Мама ведь не просто умерла, она погибла, разбилась, упала. И это видели. Это вообще трудно себе представить. Там был какой-то молодежный праздник, какое-то событие, и вдруг это произошло. Я не очень рекомендую смотреть такие фильмы, но с точки зрения нарушения процессов формирования это очень показательно. Там формируется такой интересный организм — очень способный жить в одиночестве, не находить возможности объединения, существовать в каких-то одиночных, по-своему приятных формах. А мама начинала орать немедленно, по любому поводу. Причем она могла быть абсолютно неправа, но все равно кричала, что что-то сделано не так, что-то не оформлено, что-то нарушено. Получать внимание мамы вообще было не надо — слишком опасно. А папа как будто все равно не слышал.
И тогда человек говорит: «Я много внимания получала. Наверное, слишком много». Конечно, такое тоже бывает. Например, через болезнь. Я так понимаю, болела я именно поэтому. И здесь есть тема замедленности, задержки, когда болезнь становится способом сохранения внимания. Это, конечно, особенно видно в подростковом возрасте. Потому что способ обращения к собственным нуждам, к собственной возможности сказать или отразить свое состояние, он как будто не сформирован. И тогда в новой ситуации, где нужно что-то увидеть, что-то построить, что-то исследовать, человек заболевает. Вместо того чтобы пойти гулять по городу, исследовать, осваивать новое пространство, он заболевает. Это как будто другой способ справиться.
И дальше человек рассказывает: «Они полагают, что это со мной, и мне было очень плохо. Я поняла, что мне плохо, я не подсадила, и он сказал, я могла бы распутаться». То есть в отношениях это переживается как очень сильная путаница. Один человек, может быть, даже доволен, а другой очень обижен. И только сейчас это начинает осознаваться. Возникает чувство: «Ты меня выгоняешь. Ты меня не принимаешь. Иди отсюда». И это очень похоже на старый опыт. Потому что мама — очень властный человек, контролирующий, и раньше она не только манипулировала, но и диктовала. Она навязывала, ломала, продавливала все по-своему. И все это — любя. Они же любили. В этом и сложность.
Поэтому потом и возникает ощущение: я все равно что-то делаю не так. Как будто я двигаюсь, как черепаха. И в какой-то момент, когда уже переживаешь некоторые чувства, которые сработали с тобой, и начинаешь видеть не только привычную картину, но и последствия нарушений, ты вдруг понимаешь: вместо нормальных, здоровых, удерживающих родителей были руины, были последствия поломки. И тогда становится ясно, что что-то было не так. Даже если раньше этого не было видно, мир был устроен очень просто: родители не держат функцию регуляции ребенка и не сохраняют его данные, его состояние, его переживания. Они могут обучать социальным нормам — что стыдно, что не стыдно, когда подходить, когда не подходить, что годится, а что не годится, что не надо говорить гостям. Но если ребенок уже пришел в мир, а про него как будто забыли, если вокруг все заняты собой — бьют, гуляют, поют, — то с ребенком что-то происходит. И это нормально, что он начинает искать обходные пути.
Я вспоминаю здесь одну девочку, маленькую клиентку, лет десяти, которая все время плачет. Я с ней давно работаю: рисунки, краски, разные способы проявления. И я вижу, что в семье мама очень деятельная, мягкая с виду, но как только девочка чуть-чуть плачет, особенно когда у нее что-то не получается, все сразу начинают ее успокаивать. И понятно, откуда это берется: когда ребенок совсем маленький, полгодика, плач — это способ получить внимание, близость, утешение. И вот она страдает, а родители, естественно, сразу включаются. И я, честно говоря, уже не знаю, что делать, потому что она плачет и плачет. Все, что ей дают, как будто не подходит. Родители виноваты, все плохо, ничего не то. И это не про другого человека, ей нужно, чтобы это принесли именно ей, чтобы это было заботой о ней.
Конечно, она злится, если ей в чем-то отказывают или в чем-то обвиняют. И то, что она делает, — это использование очень раннего усилия, очень раннего способа воздействия. Конечно, она получает все, чего хочет, но не умеет делать это другим способом. И тогда вопрос не в том, чтобы быть с ней строгой. Строгостью тут не поможешь. Скорее надо создавать ситуацию, в которой можно получить удовольствие от прямого способа. Чтобы она могла прямо сказать, чего хочет, и пережить, что это возможно. Как в игре: не какая-то кукольная тюрьма, не наказание, а пространство, где можно попробовать по-другому. Если она не расслабится в текущем формате, то ничего не изменится. А если появится возможность сделать то, что хочешь, и сказать об этом прямо, тогда постепенно формируется другой навык.
Для нашего клиента это тоже важно: прямой способ сообщения о своем желании как будто не доходит до адресата, или сам человек не умеет сделать его достаточно ясным. И это не просто нарушение поведения, это вопрос регуляции. Как устроена эта регуляция? Если с одной стороны происходит давление, вторжение, «варенье» из чувств и требований, то с другой стороны возникает определенное поведение — обходное, непрямое, симптоматическое. И тогда уже не так важно, папа это, мама или кто-то еще — бабушка, другие женщины, мужчины в семье. Когда решение не находится, мы начинаем воспроизводить знакомые схемы. И потом уже трудно понять, откуда именно это пришло. Но сам механизм становится понятен: если прямое желание не выдерживается средой, человек учится обходным путям — болезни, слезам, обиде, ощущению, что его выгоняют, что он делает что-то не так. И только потом, уже в терапии или в осмыслении, появляется шанс увидеть это и начать делать иначе.
