Мы ориентируемся друг на друга. Это уже вторая такая задача, и очень часто ситуация выглядит так: мы уже где-то оказались, чего-то «наели», непонятно как, с болью в желудке или с какими-то неясными отношениями. Оказались вообще вместе с собой, хотя если бы кто-то выбирал заранее, неизвестно, выбрал бы он это или нет. Поэтому мы сейчас быстро начнем практику. Это некоторый комплекс упражнений, которые я обычно даю в разных концепциях и в разных группах, но здесь это скорее не упражнение, а действие, эксперимент. Потому что упражнять мы будем способность останавливаться. Обычно мы быстро начинаем, быстро что-то делаем, и у нас сразу есть на что дезориентироваться.
Дезориентироваться, как правило, можно на то, что сопротивляет. На то, что следует за тобой, дезориентироваться невозможно: туда можно просто податься. Добровольно дезориентироваться опасно, потому что это не дает отрыва, не дает возможности для сущностной чувствительности. Поэтому это упражнение связано с тем, чтобы найти некоторую общую границу, обычно для двоих. Я говорю «пара», хотя здесь есть и возможность для троек. Я думала, что можно было бы постепенно переходить от пары к тройке и дальше, но у меня сегодня не хватило творческой энергии на то, чтобы продумать этот переход. Для этого я сама должна быть очень включена. Поэтому предлагаю так: найти расстояние, положение относительно друг друга, позицию, как будто вы в тройках. Понятно, что это уже очень сложная история с границами. А в паре найти это и так непросто, потому что встречаются две взаимно конкурирующие потребности, и это процесс, который требует отлаживания.
Нас здесь столько, что в любом случае есть разные возможности. Поскольку я обычно даю это в тройках, у нас может образоваться одна пара, могут быть две пары — посмотрим, как в итоге сложится. Поэтому посмотрите, насколько вам подходит исследование, связанное с взаимодействием в паре. Интересно ли вам это, или вы просто окажетесь в такой ситуации, потому что выбора уже не будет и вы никак на это не повлияете. Сейчас процесс пойдет.
Сделать нужно будет очень простую вещь: одновременно найти удобную относительно друг друга дистанцию, положение, расположение — выше, ниже, боком, как угодно. Но для того, чтобы это стало возможным, делать это нужно последовательно, а не параллельно. В обычной, не терапевтической жизни все процессы происходят одновременно. Поэтому очень часто возникает либо хаотичная борьба, когда все гиперактивизируется, все хочется прекратить, но невозможно, либо гиперсмирение: «ничего не вижу, ничего не слышу, все, что пройдет, то и будет». Кому-то это знакомо. Понятно, что это крайние реакции, скорее клинические варианты. В большей части случаев реакция находится где-то между ними, но все равно это теоретическая фантазия о том, что можно удержаться посередине.
Поэтому все изменения вы сможете производить как в шахматах, по шагам. Сделал один ход — следующий ход делает другой. Сделал шаг — партнер отвечает. Следующий шаг, следующий шаг. И так в рамках отведенного времени. В течение этого времени вы можете и даже должны замечать все, что вами руководит. Во-первых, это телесный уровень: ощущения, которые появляются в теле, напряжение, автоматическое задерживание дыхания или, наоборот, учащение дыхания, которое может говорить о волнении, о возбуждении. Напряжение в мышцах — начиная с диафрагмы и заканчивая ногами, руками и всем остальным. Когда другой уже так близко, ты начинаешь блокироваться или активизироваться: отодвинуть, не отодвинуть, приблизиться еще ближе, отнять что-то или, наоборот, удержаться. В любом случае это всегда выбор. Но первая задача — замечать телесные нормы, ощущения и неразвернутые движения, то есть мышечный ответ.
Второе — это чувства. Что у вас возникает как чувственный, переживательный ответ. И третье — на что это похоже, это как что. Вот человек стоит боком — как будто что-то скрывает. Или стал выше — как будто хочет меня унизить. Или, наоборот, хочет на меня как-то воздействовать, что-то со мной сделать. Понятно, что возникают какие-то фантазийные мысли, интерпретации, и все, что вы можете распознавать, тоже важно. Поскольку это делается довольно непросто, после того как вы закончите это приближение, я ограничу вас временем и просто скажу «стоп». После этого у вас будет небольшая пауза, когда вы сможете внутри себя, пока не передавая это партнеру, еще раз прогрузить: что это было, на что эта ситуация похожа, что это за ситуация вообще. И еще один важный момент: в какой ситуации вы оказались и что в этом контексте, в этой теме, вообще можно делать с вашим партнером.
К сожалению, здесь нет часов. Я не могу ориентироваться по ним, а здесь время — очень важный случай. Я не озаботилась заранее попросить секундомер или какие-нибудь небольшие круглые часы, чтобы можно было наблюдать. Поэтому просто замечайте: может быть, вам покажется, что время замедляется, или, наоборот, оно пролетит совершенно незаметно в этом взаимодействии. В течение процесса я вас один раз остановлю, после чего вы продолжите. Останавливаю я ровно для того, чтобы вы осознали, что происходит, как вы реагируете, как чувствуете, на что это похоже, что хотели бы делать дальше и что вообще в этой ситуации можно делать с партнером. Это ваши переживания. Потом я остановлю вас второй раз, вы снова осознаете, почувствуете, заметите, а потом вернетесь в общий круг.
Самого по себе времени я дам не очень много, потому что у нас есть сроки. Я буду регулировать это по ходу дела, смотреть, что происходит. Но в целом это не больше десяти минут, может быть, девять с чем-то. Потом вы в течение трех-четырех минут обсудите это между собой и вернетесь. Я вам все подробно рассказываю. Если хотите, можете задать вопросы.
Дальше, когда началось обсуждение, стало видно, как по-разному люди ориентируются в происходящем. Возник вопрос про то, почему один человек оказался как будто отвернут, а другой — как будто смотрит. И сразу стало понятно, что это может быть просто разный опыт. Если, например, один только пытается подойти, а другой уже давно находится в контакте, это действительно разный опыт. Но с другой стороны, твоя дистанция в конце концов оказывается интуитивно тоже в какой-то степени завербованной. Потому что, как правило, когда ты отвязываешься от видимости чего-то одного, ты начинаешь ориентироваться на интуитивность, на хребет, на внутреннюю опору.
Я бы хотела сказать еще вот что. Мы только что с тобой говорили: если ты попадаешь в это, то ты уже в этом. И это твоя идея. Но есть еще второй момент: когда мне, например, в коленке что-то как-то отозвалось, это тоже становится способом сориентироваться. Смотришь на что-то написанное, на то, как это выглядит, и понимаешь: ага, вот лучшее сочетание, вот это написано, вот это видно. А поскольку было сказано действовать пошагово, я вполне понимаю, что у многих возникала мысль: «Я вообще-то хочу посмотреть, проконтролировать, но ладно, подожду, когда он закончит действие». А когда он закончил, уже многое ускользнуло.
Понятное дело, что никто не сможет полноценно наблюдать, если делать это действительно пошагово, потому что пошаговость предполагает обозначение намерения, а потом уже следующий шаг. Но, собственно говоря, это не так важно. Главное не то, что ты не следуешь инструкции, а то, что сама пошаговость бывает сложной в двух версиях сразу. Она предполагает огромное количество изменений, и это кропотливая работа — замечать все, на что можно сориентироваться. Это и есть работа. Понятно, что ты так потихоньку, действительно не в одном шаге, а постепенно. И очень часто многие вещи происходят как раз в более быстрой, нижней версии, с большей скоростью. И то, что тормозить странно, связано как раз с тем, что многое происходит внезапно. Ненормально приметили — и уже подсказывают. Всегда внезапно это происходит.
Хотя, если подумать, животное очень успешно ориентируется в ситуации — в природной, в метеорологической, в какой угодно. Я помню, в Москве в какое-то время даже говорили: пожалуйста, замечайте, останавливайтесь, смотрите на странные предметы и так далее. То есть можно стоять и на втором виде внимания. И слава богу, потому что одно из следствий травматического опыта — это как раз утрата такой способности. Тогда человек становится как старушка, которая все время проматывает что-то в голове, что-то помнит, что-то как будто видела. А вот это пошаговое, медленное движение сложно, но именно оно позволяет отреагировать на медленное. Мы все это моделируем, моделируем эти процессы и восстанавливаем какие-то ситуации. Это сложно. Это обретение достаточного времени. У нас нет часов, но точно есть тема времени: времени не хватило, не хватило, не хватило.
Кто-то сказал: мне кажется, что мы и так уже достаточно медленно действуем, а мне все равно все время не хватает. Я даже брала себе еще время, и все равно хотелось больше. И это очень точно. Потому что социальное пространство предполагает, что все должно происходить быстро и одновременно. И тогда чувствительность к тому, что делать, снижается. Перенести это в состояние легкой аналитики можно, но на самом деле стимуляция очень высока. Это сразу стимуляция: перемещаемые элементы, масса всяких сред, и внешних, и внутренних.
Еще кто-то отметил, что, возможно, сделал очень многое из того, что было важно. Например, если не было соприкосновения, то контакт глазами казался вполне комфортным и безопасным. То есть можно было не уходить совсем, но отвернуться перед стимуляцией, сохраняя какой-то телесный контакт, но не внутренний, не прямой, а как бы сдвинутый. Это сложно представить, хотя в прошлый раз мы многое подобное уже делали. И это действительно сложно. Кто-то только разводился, как-то искал комфорт. И на это откликнулись: да, было, было. Это сложно, потому что, может быть, в следующий момент это уже было бы иначе. Все очень индивидуально.
Если это воспринимать как подтверждение, то видно, что перед собой мы это уже справились. И с этим, наверное, можно что-то делать. Но в социальном контексте это не претензия. Не в смысле «жили — не жили», не в смысле обвинения. Просто это нечто, что происходит и переводит нас в следующую фазу. Сначала фигура — это фон, и мы оказываемся как будто в Китае, где все — мир развлечений: все хорошо, все в порядке, ничего не происходит. Такие глобальные дома, все спокойно. А дальше начинается некоторое внутреннее движение, когда что-то вдруг начинает различаться. Различаться на ощущения, на какие-то мелкие феномены. Все начинается с различения. Тогда мы можем в этих различиях ориентироваться. Мы можем раздражаться, можем замечать, как все выглядит. Это уже более сильное чувство, чем просто пребывание в неразличенном фоне.
Когда мы выходим из этого фона, появляются какие-то чувства, появляются какие-то ощущения, на которые можно ориентироваться. Вообще-то, может быть, есть хочется, или еще что-то начинается. И тогда можно различить, что это за ощущения и куда они меня приведут. Это движение. Что ты делаешь сейчас? В каком ты режиме? Уже начинается различение. Даже все ощущения. Потом совершаются какие-то следующие шаги. Появляются чувства. Возникает ориентация в окружающем: что у меня там, что вообще в моем состоянии здесь и сейчас происходит. Обнаруживается, что там что-то движется, что-то бросается в глаза, что-то кристаллизуется, усиливается. И мы можем в этом действовать. Или все наоборот. Но начинается все именно с различения. Поэтому важно попробовать наблюдать эти возможности различения. А на это нужно время.
Прикосновение к самым сложным этапам, к самым сложным состояниям всегда вызывает желание быстро начать что-то делать. А если быстро начали, это означает, что фона уже не будет, он исчезнет. И тогда человек говорит: «Я не знаю, чего ты хотела, но ты не советуешь». А между прочим, ощущение, реакция, мысль «меня обидели, не заметили, забыли» — конечно, это тоже возникает. И если мы будем только на форме, то мы будем только на форме. Но это не значит, что мы действительно что-то поняли. Мне кажется, в этом мы не столько ответственные, сколько просто так устроены: вот стало это очень сильно, очень сильно.
Кто-то сказал: я сижу и думаю, как это вообще протоколировать. Мы тут закончили, и в форме у меня действительно был просто порядок диалогов. То есть что именно я сделала, я никак не могу запомнить. Вот это какие-то незавершения. Но у меня точно было ощущение, что я могу разговаривать. Точно хотелось дальше что-то говорить, обсуждать. То есть вроде бы хорошо закончили, но очень многое, наверное, осталось на моей стороне. И это важное замечание. Потому что в этом есть какой-то странный акцент. Вы видите? Почему такое движение, причем с продолжением?
И вот здесь я слышу очень важные темы, наверняка детские. Одна из первых основных планок — это как справляться с условиями и ситуациями, когда мы вынуждены. Это нормальный курс детства. Я думаю, что не один раз и не два мы в детстве оказывались в ситуации, когда делали что-то быстрое, яркое, как будто потом становились стыдными или виноватыми, меньше себя чувствовали. А на самом деле просто потому, что времени не было достаточно, чтобы сидеть в среде, побыть в ней. Даже не на кого-то пожаловаться, а именно посидеть. И понятно, что тогда возникает способ как-то заземлить себя, продышать свое возбуждение, чтобы оно сохранилось, но не стало зашкаливающим, когда уже проклинаешь эту фазу и все окружение.
Возбуждение пошло — и сразу: а кто где, что тут есть, с кем вообще я, в какой ситуации? И это уже, по-моему, пройдено автоматически. Дети делают это на автоматическом счете. Это и есть попытка справиться. В терапии это иногда называется стрессовыми изменениями. Это тот момент, когда вы начинаете как-то справляться с собой. И раз уж мы об этом заговорили, то отслеживание ощущений, если вы не воспринимаете это как просто мою сложную инструкцию — мол, приехала вредная ведущая и требует замечать чувства, — на самом деле является способом замедлиться.
Если замечать чувства, еще как-то можно успеть себя понять. А ощущения можно замечать только если вы делаете это чуть медленнее. Потому что у тела своя рубрика, и она не подлежит той степени социального ускорения, с которой мы привыкли называть или обозначать свои чувства, а тем более что-то делать. Просто ощущать можно только если есть замедление. Это не быстрый социальный релиз. Поэтому в прошлый раз мы и назначили замедление ощущений. Я помню, что это непросто, но это точно требует времени. Долгого чувства. То есть то, что происходит, нужно чувствовать дольше, а не мгновенно проскочить. И тогда эта техника становится не расщеплением опыта, а, наоборот, различением. Внимание к ощущениям помогает начать различать что-то в себе, находить новые возможности, новые смыслы, другие чувства, которые оказываются не теми защитными, покрывающими смыслами, к которым мы привыкли. Это могут быть другие чувства, которые тоже дают опору и, собственно говоря, позволяют эту опору увидеть, обозначить, беречь, обнять, полюбить.
Часто, когда все происходит быстро, особенно в детстве, опыт просто обозначается как пережитый, но не успевает быть по-настоящему освоенным. А ведь есть еще и уравновешивающая часть опыта, которая тоже существует, просто она не ознакомлена, не замечена как возможность. Поэтому в работе с травмой, с травматическим опытом клиентов, первое, чему мы должны были бы учиться, — это работать с собственными ощущениями. Замечать их и наедине с собой, и в социальном контексте. Потому что когда вы оказываетесь с клиентом, вы работаете в социальном поле, это уже не только внутренний процесс. И тогда важно, чтобы можно было что-то делать, двигаться свободно, замечая, что происходит в процессе. Это не просто, потому что такие практики противоречат нашему обычному социальному, коммунитарному опыту, где все происходит быстро.
И тогда многое из этого видно на детях, на самых маленьких. Как вообще приобретается такая форма регуляции в ситуации, когда я могу что-то дозировать и не обязан все менять резко? Ребенок этому обучается. Я рассказывала вам про Биверса, Левиштера, по-моему, в прошлый раз, про его опыт с замедленным просмотром фильмов, снятых в лаборатории. Там рассматривали множество движений, реакций и микрореакций. И они могли буквально покадрово смотреть следующий, следующий, следующий фрагмент. Потрясающе, конечно, для своего времени. И что они обнаружили? Что для того, чтобы ребенок достаточно хорошо развивался и учился этой эмоционально-моторной сонастройке, очень важно, чтобы родитель не менее чем раз в пятнадцать секунд ошибался в своих прогнозах относительно его поведения. Это и есть та самая «достаточно хорошая мать»: достаточно, чтобы мама ошибалась, причем не катастрофически, а честно, естественно. Не угадывала ребенка идеально, а время от времени промахивалась в своих действиях.
Я говорила, что ребенок живет не в стерильной ситуации, не в идеально подогнанной среде, где все совпадает по скорости, температуре, звуку и интенсивности. И как раз благодаря исследованиям реакций и коммуникации вычислили, что ребенку нужна не только точность, но и достаточная интенсивность несовпадения. Ему нужны не только поглаживание и присутствие, но и сопротивляющийся материал, который дает поддержку именно в виде сопротивления. Когда, например, голову кладут на плечо, это не просто мягкость, там есть и опора, и отталкивание. Поэтому очень важно не только говорить людям «хорошо», не только удерживать что-то в себе, но и замечать, что часть контакта оказывается связанной с сопротивлением. И продвижение к другому, к остальному, вообще к реальности, происходит именно через это.
Поэтому я вначале и сказала про пары, про отношения, которые строятся. Почему там все движется, движется, а я как будто ругаюсь? Я не ругаюсь, я говорю о том, что очень важно отлаживать встречу. Чтобы эта встреча не превращалась в прогибание под другого. Потому что есть большая разница между «я знаю, что я делаю» и ситуацией, когда я просто прогибаюсь. Когда человек прогибается, он сам уже не очень понимает, что для него важно. А важно как раз фиксировать границу. Страшно бывает наоборот: когда начинают, то если я проваливаюсь в длительность, я уже начинаю делать больно, чтобы остановились. Если представить, что граница ровная, то ее можно понять только пробуя, двигаясь, проверяя. Вот так не годится, вот здесь граница. Понятно, что такая острота говорит о том, что чувствительность еще не вполне сформирована. В ситуации очень много стимуляции, очень много нового, поэтому действительно есть вещи, которые трудно различить.
Когда процесс уже пошел, попробуйте это сейчас даже представить. Вы стоите в одной точке, попробуйте не ударить, не вторгнуться. Вы двигаетесь, и довольно скоро становится ясно, где нужно остановиться. Хорошо обученные люди это тем более понимают. И это ведь не только про себя, а про нас, про то, что в ситуации всегда много всего. Поэтому есть люди, с которыми в какой-то степени комфортно, а есть другой культурный опыт, где все устроено иначе. Для нашей цивилизации, например, многое связано с тем, что границ очень мало чувствуется, изучения этого тоже мало, и потому складывается совсем другая картина.
И тогда понятно, что разные части опыта как бы уравновешивают друг друга. В этом смысле очень важна наружная функция. Потому что если беспокойство — это в каком-то смысле неразличение своего и чужого, то ты и беспокоишься. Но когда беспокойство становится избыточным, важно заметить свою проекцию и обращаться уже с правдой, а не только с фантазией. Это сложно, потому что свои переживания таким образом трудно сериализировать, трудно развернуть по шагам. И в этом смысле, конечно, многие люди оставляют свои обиды, в том смысле, что уже не надеются. Не надеются, не говорят об этом, даже не поднимают тему. А между тем многое можно узнать очень простыми способами: по дыханию, по запахам. Запахи, конечно, замечаются. И дыхание тоже, в основном дыхание.
Это вообще очень интересный экспериментальный пласт, связанный с тем, что социальный контекст сначала грубо ориентирует нас на пространство, на внешнее, на индивидуальное поведение. Мы больше ориентируемся на то, как должны себя поддерживать, как разворачиваться на место, как подписываться, как что-то делать. Очень много социальных феноменов влияет на то, что с нами происходит. Поэтому индивидуальная часть часто остается как фон, не вполне осознается. Но именно она и ведет нас к теме границы. Мы завтра будем говорить уже о контактной границе, о физиологической границе, а сегодня касаемся именно физических границ: как наше тело обладает границей, как мы это видим.
Вот, например, пульс. Кажется, что пульс заканчивается там, где заканчивается наше тело, но это не совсем так. Мы это хорошо знаем по экспериментам. Попробуйте заметить устойчивость своих границ. Посмотрите, где ощущение тепла касается нашей границы, а где не касается. Это очень важно. Принцип нормы здесь должен быть очень тонким ощущением. То же самое происходит и в других сферах. Мы грубо ощущаем границу как нечто довольно большое, как состояние, как норму, но это не совсем точно. Она гораздо больше, чем наши информативные границы. То есть форма как будто уже закончилась, а мы еще продолжаем чувствовать.
Понятно, что в это же пространство попадают и запахи. Их вроде бы не слышно, не видно, но что-то чувствуется. Когда мы обращаемся к тому, что называем душой, оказывается, что граница — это не совсем граница. Мы игнорируем запахи, не чувствуем их сознательно, хотя на самом деле, как я вам рассказывала, и как это вообще популяризируется в прессе и глянцевых журналах, выбор партнера происходит на очень глубинном уровне, на уровне опознания генетического кода. Буквально: совпадают ли партнеры друг другу, подходят ли они, насколько здорово сочетаются их генетические различия. Конечно, не в прямом виде, а в химически обусловленном. Организм опознает родную молекулу, и другой становится своим. Запах при этом вполне может быть неосознанным.
Есть известный пример с футболками: люди носят на себе футболки, потом кто-то другой их нюхает и выбирает, с кем ему приятнее, с кем больше совпадение. Звучит смешно, но это работает. Следующая часть связана с тем, что социально мы, естественно, отрезаем себя от запахов, игнорируем их, и в этой зоне наша чувствительность как будто строится обратно. Но запах своих близких мы знаем очень хорошо. Не в каком-то духовном смысле, а в совершенно реальном. Более того, очень интересно, что запах одной семьи абсолютно уникален, потому что это смесь уникальных запахов всех ее членов. И люди, попадая в дом детства, например, сразу телесно расслабляются. Очень многие говорят: попал домой — и все, расслабление. То есть из чужого мира, в котором человек ориентируется и напрягается, он попадает в свой, практически детский мир, и возникает ощущение безответственности, защищенности. Поэтому приходит большое расслабление.
Конечно, бывает и наоборот, бывает, что дом детства не расслабляет, а напрягает. Это тоже возможно. Но как феномен даже те, кто в детстве напрягался, нередко все равно телесно расслабляются, потому что запах сигнализирует о своем. И тогда понятно, что запахами мы вообще многое обозначаем. Все эти душистые вещества, духи, пограничные отношения с ароматами — это ведь тоже способ что-то делать с помощью запаха. Мы маркируем, занимаем пространство с помощью своего запаха, причем стараемся сделать его максимально благоприятным, привлекательным. Что это означает в терминах биологии? Тело пахнет, обозначает, что территория занята, и одновременно привлекает. Самка привлекает самца, самец привлекает самку, а два других самца, наоборот, получают сигнал: уходи, сейчас будет борьба. У людей это уже не так прямо выражено, мы привлекаем и мужчин, и женщин, но разные запахи все равно работают по-разному.
Запахи вообще располагают к отбору. Искусственные запахи тоже что-то сглаживают, что-то подменяют, но тем не менее наша граница обозначена даже запахом. И следующий момент, который связан с телом, — это наши интимные границы. Попробуйте для себя определить с помощью движения, с помощью телесного поиска, что для вас свое, мое личное, интимное, нежелательное для вторжения. Есть личные, интимные дистанции, на которые можно подпускать других людей и не чувствовать, не переживать это как вторжение в свое пространство. И есть дистанции, где уже нужно удерживать границу. Надо остановиться, чтобы видеть. Даже если вы не готовы, важно не бежать дальше. Это предыдущий этап, и его можно было бы очень долго разворачивать. Но, собственно, чтобы ставить друг друга, видеть друг друга, иногда нужно и отходить. А влюбленные вообще в основном все это закрывают, сближаются почти без дистанции, и там уже совсем другая история.
