То, о чем мы сейчас говорим, связано и с телом, и с телесностью, и с тем путем развития, к которому я все время возвращаюсь, — к детской теме. Потому что все наши способы прерывания, все способы, которые создают нарушение обращения с границей, конечно, в значительной степени формируются в детстве, а потом уже поселяются в нашей взрослой, в том числе профессиональной, манере обращаться с самыми разными ситуациями.
Я бы хотела завершить эту часть и зафиксировать окончательный договор в моей формулировке, чтобы для тех, кому это подходит, он стал более определенным, а те, у кого остались вопросы, могли бы их задать. Сейчас организатором группы остается уже не только Оксана, но и сама группа. И тогда важно понять, в чем участвует каждый из нас и в чем участвует группа как целое. Для нашего нового опыта это, наверное, особенно важно, потому что, если честно, мы очень часто решаем что-то за счет агрессии и экспансии одного человека и смирения, отказа от жизненности у другого. А самый сложный способ — это, на самом деле, сотрудничество.
Сотрудничество происходит на границе. Там договариваются, замечают свои интересы, свой дискомфорт, исследуют ситуацию, задаются вопросом, кому и зачем это нужно. Очень хочется иногда сказать: «Ну ладно, потом, это не важно». Но потом оказывается, что это важно. Потому что если не делать эту работу вначале, то потом ее все равно приходится делать — все равно устанавливать границы. На первом году сотрудничества это устанавливается, через два года снова кризис, снова конфликт. Через семь лет — опять кризис, потому что появились новые границы. И это, в общем, происходит все время.
Как я уже говорила в прошлый раз, это работа. Ситуация с обесцениванием здесь, по крайней мере, заключается в том, что семьи, которые не ругаются, разводятся чаще. Пары, которые не проявляют свои конфликты и не проживают свои кризисы в виде конфликта, просто расходятся — в отчаянии, в смирении, в ненависти. Потом остается только прикладывать к этому какие-то объяснения: почему-то все закончилось, непонятно, что там произошло, что теперь делать дальше — никому не ясно. Оказывается, что игнорирование кризиса, то есть игнорирование изменения границы и потребности в ее изменении, скорее приводит к разрушению, чем к созиданию.
Поэтому тема нашей сессии будет связана с телесностью — и в отношении к циклу контакта, и особенно к его первой части, которая связана с предконтактом. А в прошлый раз мы говорили о трех видах агрессии, о том, как они открываются и формируются: манипулирование, прямая агрессия и сотрудничество. Это ведь одно и то же поле. Можно расплакаться, как делают дети, плакать, кричать в ситуации отсутствия ресурсов и способов получить то, что нужно, и таким образом активизировать окружение. Мама начинает менять пеленки, брать на руки, качать, что-то делать. Или, например, ребенок уже покраснел, и мама меняет ему положение, дает соску, берет на руки — в культуре это чаще делает именно мама. Но тогда потом обнаруживается, что мама уже сильно вовлечена в конфликт, потому что непонятно, кто где, кто за что отвечает и где вообще находятся границы.
Понятно, что агрессия нужна для исследования мира. Миновав этап агрессии, вообще невозможно развиваться. Трудно исследовать этот мир, если нельзя кричать, если нельзя активно двигаться в него, преодолевать, выходить за границы. Но самый сложный этап наступает тогда, когда встречаешься с другим. Ты хочешь выйти за границу, а там — другая сторона этой границы, не просто препятствие, а другой человек. И тогда наступает самый трудный, но и самый желательный этап.
Я сейчас вспомнила эпизод из фильма, кажется, «Зеленая лента». Там был потрясающий момент: предложили вести переговоры с какими-то существами, орками или не орками, — речь шла буквально о спасении человечества. Все говорят: да-да, хорошо, будем вести переговоры. И тут один раз — и всех перестрелял. А тот, кто вроде бы возглавлял «наших», хороших, должен был стратегически и тактически выстраивать процесс, тоже как будто начал переговоры, но в итоге все равно всех перестрелял. То есть что он сделал? Он изучил детали переговоров, посмотрел, где что находится, но все-таки не стал по-настоящему договариваться. А ведь вести переговоры, договариваться — это самое сложное. Это самый интересный, интригующий момент отношений, но и самый трудный.
При этом понятно, что для того, чтобы к нему подойти, нужно вообще что-то знать про себя, про свою границу и про границу другого. Нужно знать себя — с точки зрения ощущений, переживаний, чувств, интересов, потребностей, иерархии потребностей, ценностей, всего того, что мы про себя понимаем. И, конечно, нужно что-то понимать про другого. Жесткий он или мягкий. Для ребенка это сначала физические вещи: мягче или жестче, удариться больно или приятно, обжечься или согреться, папа мягкий или структурный. Вообще это требует исследования, то есть большого количества агрессии, большого количества встреч с пока еще неизведанным и возможности это исследовать, но при этом сохранять безопасность.
Понятно, что маленькие дети крайне агрессивны. Они любопытно движутся, хватают, бьются, спрашивают, исследуют себя и мир, травмируются, повреждаются. Родители все время находятся в напряжении, стараются быть как зонтик, как большая курица, которая ходит вокруг и следит, чтобы ребенок где-то не поранился. И постепенно, конечно, у человека появляется способность отказываться от прямого столкновения и находить способ обходиться с границей, то есть договариваться. Но для этого должны сложиться определенные условия.
Мы уже начали об этом говорить, и я думаю, что сейчас все-таки будет такой круг — с чем вы пришли, что вам интересно, чего бы вы хотели. Тему вы знаете. И еще важно, как вы пережили вот этот момент. Наша группа началась практически с кризиса, эта сессия началась не с какого-то плавного вхождения, а с довольно острого момента. И интересно, как вы это пережили, с чем вы это пережили, что замечали про себя: про дыхание, ощущения, мышцы, которые могли по-разному участвовать в этой ситуации — отказываясь от борьбы или, наоборот, напрягаясь, активизируясь, мобилизуясь для продвижения собственного интереса.
Дальше у нас возникла тема приближения к смерти. Это, конечно, уже не просто про семинар, а почти про терапию, потому что мы обнаружили, что вообще приближение к смерти, даже символическое соприкосновение с ним, очень сильно действует. У многих взрослых людей, даже если у них нет детей, уже есть опыт приближения к околосмертному состоянию — по-разному. Это может быть потеря кого-то, незавершенные суицидальные попытки, пожары, какие-то ситуации, после которых человек вдруг чувствует: жизнь опять не страшна, надо любить, прощать, надо что-то в своей жизни сделать вместо того, чтобы пытаться все время от чего-то уклоняться. Потому что разговор о смерти и о жизни — это, наверное, не что-то шоковое само по себе. Приближение к смерти часто показывает какой-то свет в конце, который говорит о том, что в мире есть не только то, что мы обычно видим.
У религиозных людей или у людей, находящихся в очень острых кризисах, осознавание этой двери часто открыто всегда, хотя открыть ее бывает очень сложно. И опыт здесь у всех совершенно разный, в том числе детский. Кто-то с детства не мог понять, почему у религиозного человека все так устроено, кто-то рос в семье, где религиозности вообще не было, а потом обнаруживал в себе какие-то смешанные чувства, какие-то данные, связанные с религией. Но в любом случае приближение к смерти говорит о том, что когда-то пробка будет вынута, когда-то все закончится. И если в общении, в жизни, в отношениях когда-то все закончится, если этот свет когда-то погаснет, а мы пока еще здесь, то, возможно, это и есть большой ресурс нашей жизни.
Конечно, смерть — это всегда и ужас, и интерес, и мудрость одновременно. Но обобщать и говорить, что это просто смерть, было бы неверно. Это не сон. И в этом смысле знание о конце, о границе, о смерти имеет прямое отношение к нашей теме, потому что смерть — это предел. Как у Булгакова: трагично не только то, что человек смертен, а самое неприятное, что он иногда внезапно смертен. Но само знание о том, что это произойдет рано или поздно, в каком-то смысле делает нас тише, внимательнее.
Вы помните, чем наказывают боги? В античной традиции, между прочим, бессмертием. Бессмертность — это наказание. Потому что тогда слишком много потерь, слишком много невезения, все меняется, а ты остаешься. Это ведь тоже страшно. Когда остается только право быть бессмертным, а все остальные уходят, это становится отчаянным существованием. Поэтому отношение к смерти, к пределу, к конечности — это не только ужас, это еще и то, что делает жизнь живой.
Я вспоминала и биологические примеры, и фильмы про животных: антилопа как будто готовится к смерти, когда хищник ее догоняет, и это вполне позитивный биологический механизм. Понятно, что другой нашей части принять это сложно. Но в христианской традиции, например, подготовка к смерти тоже занимала важное место — не как культ смерти, а как способ обращения с душой, с завершением, с переходом. И если смотреть на это телесно, то реакция, в которой одна часть существа как будто готовится к смерти, — это не сама смерть. Это реакция, которая позволяет сохранить и частично накопить энергию. В этом смысле уход, снижение чувствительности, как будто плыть по течению, может оказаться вполне позитивным.
Правда, изменения требуют большого количества энергии. Переходы через границы очень затратны. Особенно большие изменения — переезд, смена отношений, смена города. Ты живешь на своей территории, партнер — на своей, и преодолевать эти границы очень трудно. Поэтому вполне возможно, что такой уход, такое временное снижение активности, почти как подготовка к смерти, означает отсутствие активной реакции, но при этом имеет хороший смысл. Вопрос только в том, чтобы замечать: а что твое тело сейчас говорит? Когда ты говоришь: «Я барахтаюсь», — что происходит в теле? Потому что это всегда видно в бодрствовании, в мышцах, в дыхании, в фрагментарных реакциях.
Тело вполне может служить нам очень точно. Не обязательно все время барахтаться, бороться, ставить себе задачу непременно преодолевать. Иногда уже плохо соображаешь, и тогда важно помнить, что тело очень чувствительно к цене происходящего. Как раз под ту историю, которая была в вашем рассказе о расслаблении, можно сказать: есть фрагментарная реакция подготовки к смерти, биологическая реакция, и она вполне поддерживающая. Избыточная стимуляция пока не помогает. Все действует мозгом, долгом, непонятным усилием, а тело тем временем поддерживает по-своему.
И тем не менее важно замечать соотношение с головой. Потому что, наверное, мы не единственные, кто этим занимается, но точно в нашей логике, в терапии, в симптоматической работе, в работе со страхом, с переживанием, особенно в сороковых и пятидесятых годах жизни, очень часто возникают состояния, похожие на околосмертные. И если говорить о терапии, то это о чем? О том, что если человек падает на какую-то глубину, не обязательно избыточную, то хорошо бы достичь дна, потому что от дна можно оттолкнуться. И тело знает эти реакции. Это наше специальное знание о теле, но и просто биологическое знание тоже: тело очень хорошо знает все варианты — борьбу, бегство, замирание, накопление, сохранение, уход энергии в периферию. И вся эта мощная процессуальность вполне позитивна.
Когда вы приближаетесь к мощному переходу — выходите замуж, меняете квартиру, переезжаете, начинаете ремонт, начинаете новую жизнь, — первая реакция, которая возвращается в мир, часто приходит именно через тело. Это может сочетаться только с некоторыми действиями: ноги и глаза делают что-то одно, а все остальное как будто еще не включилось. Но даже если человек прячется, даже если он замирает, это тоже действие, тоже ощущение. С одной стороны, это возможность сберечь энергию, а с другой — просто способ, которым энергия работает в такой среде.
В одной образовательной стратегии это называли центрированием духовности. Как вы сейчас говорили, это включается, потому что если периферию обездвижить, то что-то начинает подключаться в центре. Какие-то энергии, какие-то движения. Даже если внешне человек совершенно неподвижен, у него есть центр, есть ощущение спрятанности, и это тоже ощущение — в духовности, в неистовости, в мудрости.
Мы начали с такого почти бытового образа: начинается ремонт, начинается новая жизнь, и даже если дом был не самым любимым, в этом все равно есть ощущение перехода, возвращения в мир через какие-то очень конкретные вещи и действия. Вообще, первый предмет, который как будто возвращается в мир, возвращается не сам по себе, а через программу действий, через телесное включение. Ноги, глаза, руки строят некоторые действия, и через это человек снова оказывается в контакте с реальностью. Важно, что это не существует само по себе, не типологически, не как абстрактная схема, а как нечто сделанное, реализованное, пережитое телом.
Я уже говорила, что если что-то прятать, удерживать, не пускать в проявление, то это все равно будет как-то заходить обратно, хотя бы в качестве эксперимента, хотя бы в виде внутреннего напряжения. С одной стороны, это возможность некоторой одновременно направленной энергии, а с другой стороны, это просто то, как круги энергии работают в определенной среде. Даже если мы говорим о человеке, у которого как будто есть неподвижный центр, это не значит, что там ничего не происходит. Наоборот, это тоже ощущение, тоже переживание. В телесности, в духовности, в непосредственности, в мудрости — везде есть это ощущение центра, который вроде бы неподвижен, но при этом организует движение.
Человек встает, прячет руки, ноги, как-то что-то делает, стоит фактически на центре, и это неудобно. Это можно назвать и жертвой, но не в высоком смысле, а в очень простом: как будто руки изъяты из возможности выражать. А ведь руки — это способ выразить что-то: чувства, переживания, слова, даже если слов нет. С помощью рук можно многое сказать. Иногда человек даже вспоминает: для меня это так важно, что я, наверное, лучше не буду разговаривать, но все равно что-то покажу, выражу движением. Каждый по-своему что-то помнит, и через это можно думать о связанности тела и переживания.
Если двигаться телом, то, безусловно, становятся заметны более крупные вещи, более явные формы телесного тона. Есть движения, которые происходят ближе к центру, и они ощущаются как более целевые, более связанные с желанием, с возможностью принять какое-то телесное движение, вообще с возможностью быть в движении. Здесь важно различать и одновременно соединять разные уровни человеческого опыта. Потому что, например, у кого-то переживание локализуется в горле, особенно когда есть расщепление, когда нет связанности. Тогда очень часто возникает знакомое ощущение спазма: как будто не могу проглотить, как будто что-то задерживается. И это одновременно и задержка, и попытка соединить, и невозможность что-то получить или пропустить дальше.
Бывает и так, что что-то не позволяет человеку впустить внутрь то, что ему, возможно, даже полезно. Очень много процессов связано именно с этим расщеплением. Тогда система как будто работает на пропускание с перебоями: что-то попадает, а шея реагирует, сжимается, не дает пропустить. То есть горло выполняет функцию отбора того, что попадает внутрь нашей границы. Но эта функция может быть и чрезмерно активирована. Тогда отбор становится слишком жестким, и человек либо не впускает почти ничего, либо реагирует на все как на потенциально опасное.
Вообще, очень важен этот порог между головой и тем, что уже совсем внутри. Мы ведь не просто едим или вдыхаем, мы очень медленно, постепенно допускаем что-то в себя. Поэтому голова тоже выполняет функцию отбора и приближения: выбирает, с кем можно столкнуться ближе, что может попасть внутрь, а что нет. Это касается не только пищи, но и запахов, впечатлений, людей. Можно сказать: вот это я не люблю, мне это не нравится, это слишком долго пахнет, или в этом есть что-то странное. Вроде бы приближение уже произошло, но внутри остается настороженность. И тогда этот внутренний порог все равно будет активен, особенно на ранних этапах организации опыта.
Если говорить в исследовательской логике, то само слово «контакт» в клиническом смысле означает столкновение, вхождение в непосредственное соприкосновение. И тут очень важно, как это отличить, как это увидеть. Я действительно очень люблю визуальные конструкции, картинки, потому что они хорошо это иллюстрируют. Например, вспоминается кино — Депардье и Пьер Ришар, фильм «Беглецы». Там один — грубый, действующий, почти грабитель, другой — заложник обстоятельств, растерянный человек. И очень многое в этом фильме строится не только на словах, а на том, как люди смотрят или не смотрят друг на друга, как они выдерживают или не выдерживают встречу глазами.
Иногда главное — именно то, что человек молчит. Ты как будто идешь рядом с ним и понимаешь: он не любит смотреть в глаза, не выдерживает прямого взгляда. Попробуй сам посмотреть — и сразу возникает напряжение, как будто уже и полиция рядом, и опасность, и нужно срочно что-то делать. Глаза здесь оказываются отдельной стороной контакта. Если взгляд выключен, если глаза не встречаются, то это тоже многое говорит. Это может быть защита, может быть избегание, может быть невозможность выдержать близость. И это тоже связано с границей.
Граница ведь предполагает возможность движения. Она не должна вставать перед нами как глухая стена. А если встает, то обычно уже в последний момент, когда что-то давно назревало и вот-вот произойдет. Это тоже очень интересно исследовать: как человек замечает, что граница уже здесь, что он уже не проходит дальше, что он как будто не знал, не реагировал, не проверял, а потом вдруг оказывается перед фактом. Если в это не верить, если не доверять собственным ощущениям, то вообще невозможно остановиться. Тогда человек проходит мимо собственных сигналов, мимо своих представлений о происходящем.
И дальше включается тот набор реакций, который связан с борьбой или с избеганием. Человек либо идет дальше на людей, либо отходит от них, либо делает вид, что ничего не боится, хотя на самом деле уже следует какой-то автоматической части себя. И тогда жизнь как будто перестает ставить его перед выбором — все решается заранее, телом, привычной схемой, старой организацией опыта. Поэтому так важно замечать, как работают руки, ноги, глаза, горло, как работает центр, как возникает приближение и как включается отбор. Через это и становится понятнее, что такое контакт, что такое граница и что происходит с человеком, когда связанность нарушается.
