Когда мы делаем все эти реакции, возникает вопрос: а что тогда происходит с телом, с осознаванием, с терапией вообще? Иногда у человека складывается вывод, что он как будто и без терапии может этим заниматься, просто сам по себе. Но здесь важен вопрос здравого смысла: а на себя это осознавание вообще про что? Если у тела есть внутренние ресурсы, значит, возможно, какой-то гнев был неосознанным. И если я его уже начинаю раскладывать, условно говоря, замечать, различать, то с этим уже можно что-то делать. Можно и по-другому. Очень простой ответ в том, что, конечно, с болью какие-то люди могут не справиться. Но ситуация, в которой эта боль возникает, останется сохраненной, и боль снова возникнет. И тогда нужно брать какой-то изолированный кусочек опыта и смотреть: за что это, за какую ситуацию, что из нее можно сделать, что это значит, как с этим вообще обходиться.
Собственно говоря, поэтому в терапии присутствует и работа с телом. Часто она присутствует как работа с телом на фоне вербального процесса. Тело не должно выключаться, и находятся какие-то способы, чтобы это разрешать. Потому что, на мой взгляд, это достаточно действенная терапия. И тогда это хорошее совмещение. Почему? Потому что тело что-то подсказывает, тело регулируется, и ты можешь справляться с теми последствиями, которые выбивают тебя из колеи. Например, обнаруживать свое беспомощное бессилие в какой-то ситуации. Или обнаружить эмоции, которые там были. Ну вот рука, понятно: рука — это орган действия. Ею можно отталкивать, притягивать, расширять контакт, прикасаться. И дальше люди начинают работать с осознаванием.
Потому что если работать только с телом, то большая часть опыта останется изолированной. Если, допустим, сейчас разрешается только телесный изолированный фрагмент, то остальное как будто остается отдельно. А задача как раз в обратном: не оставить части изолированными, а соединить целое. Получить целостное представление и знание о том, что это такое, и возможность найти другой способ обращаться с ситуацией, когда возникает напряжение. Потому что само по себе напряжение — это еще не решение. Я вообще так наблюдаю за хорошими терапевтами: все хорошие терапевты работают очень по-гештальтски, а все хорошие гештальтисты все равно по-своему обращаются к ощущениям тела, к саморегуляции. То есть это не какое-то чудо отдельно взятого физиологического тела. Важно, чтобы терапевты были хорошие и чтобы они как-то развивались.
Иногда кажется, что это какие-то слишком громкие заявления про очень действенную терапию. Насколько это эффективно? Но мне бы не хотелось сейчас уходить в чисто теоретические вопросы. Я могу что-то сказать, но мне важнее, чтобы мы оставались в том концепте, в котором сейчас работаем. Что вам интересно, что непонятно, какие есть вопросы по принятию этого способа работы?
Одна из участниц сказала, что ей хотелось показать, насколько сложно высказываться, оставаясь в ощущении. То есть система работает, но трудно именно оставаться в контакте, оставаться в этом, не просто говорить, что чувствуешь, а именно быть в ощущении. И это действительно сложно, потому что приходится себя как-то тормозить: информации много, все это отслеживаешь, и это тяжело. Но при этом был опыт благодарности за то, что удалось попробовать. Даже если это не идеально, какая-то техническая часть все равно полезна. Когда обнаруживаешь, что некоторые поверхности, некоторые слои опыта как будто отсутствуют, а потом вдруг появляется небольшое удовольствие, какой-то уровень ощущений, становится понятно, что на этом этапе уже очень много полезных гипотез. Очень много всего, что раньше просто не отмечалось. Но уже появляется какая-то схема, какой-то скелет, куда можно двигаться. И это здорово.
Еще было ощущение, что удалось очень близко подойти к чему-то важному для человека, к тому, что ему нужно. И стало заметно, что опыт не однородный. Не так, что «все плохо» или «все хорошо», а действительно можно различать: вот это плохо, а это хорошо; вот это приятно, а это неприятно. То есть очень разный опыт становится заметным. И для кого-то было особенно важно понять, что он вполне может сам себе помочь. Это было очень хорошее проживание: не останавливать себя, не запрещать себе двигаться дальше. Когда спрашивают: «Ты же хочешь двигаться?» — и можно ответить: «Да, хочу», и действительно двигаться. И тогда становится заметно, насколько тяжело было раньше и как часто человек сам себя тормозил. А теперь появляется возможность искать поддержку там, где, в общем, сам может справиться.
Например, один из интроектов может звучать так: любопытство — это плохо. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» и так далее. И здесь очень важно поддержать возможность возвращения любопытства к себе, чтобы это вообще стало игрой: что-то со мной происходит, это довольно забавно, это можно исследовать. И развивать в себе любопытство, в том числе в работе с клиентом. Потому что здесь главное не что-то с ним делать, а действительно интересоваться: а как у него это устроено? Потому что там правда очень видимые вещи. Где-то что-то заваривается в процессе, где-то разваривается, где-то есть какие-то внутренние неосознанные игры, а где-то уже интегрированные процессы. Что-то становится осознанным, что-то интегрируется. И если раньше человек туда не шел и останавливался, то теперь он учится останавливаться иначе — не из запрета, а из любопытства. Скорее всего, это и предполагает, что мы учимся любопытствовать.
Был вопрос про телесные симптомы, например про головную боль. Как человек вообще функционирует, если у него что-то болит? Если боль есть, если голова болит, если нет разрядки и напряжение, наоборот, концентрируется в голове, то с этим можно обращаться по-разному. А если появляется что-то другое? Если присоединяется хоть что-то приятное? Если есть какое-то неприятное ощущение, можно поддерживать тепло, расширять его, приближаться к этому чувству и смотреть, что меняется в голове, когда, например, появляется что-то приятное — удовольствие, творчество. Это все начинается постепенно. Но это не беда, это в общем физический закон. Поэтому нормально, когда включается сознание, начинается какой-то процесс, и голова начинает болеть. Это непривычно, это воспринимается как опасно. И тогда человек начинает следить за головой, напрягаться, контролировать — как его учили. Поэтому важно понимать, что очень часто это попытка что-то контролировать.
А спонтанность всегда творческая. И все творческое непредсказуемо, а значит, переживается как опасное. Творческие импульсы опасны в обе стороны: они не подсказаны заранее, неизвестно, что там человек напишет, нарисует или сделает. И это одновременно может вызывать и разочарование, и тревогу. То, что не контролируешь, кажется опасным. Поэтому вопрос не только в технике, а в том, как человек вообще относится к спонтанности, к неизвестности, к собственному творческому движению.
Был и технический вопрос: если мы работаем как будто по алгоритму, насколько это правильно? Сначала исследование заявленного, потом нахождение противоположного полюса, затем исследование этого противоположного, поддерживающего полюса, насыщение этими данными, а потом возвращение к тому, что было заявлено вначале. Насколько это рабочая схема? Да, это работает. Но работает не как жесткий алгоритм, а в другой зоне: исследование может выбрасываться в сторону, и важно разрешать себе видеть, что вы работаете с предположениями. Понятно, что от этого можно начать напрягаться: а позволяет ли это войти в другие направления? Конечно, если дальше исследовать, можно выяснять, что именно вызывает беспокойство, зачем вообще возникает это проектирование, какова природа этого беспокойства. Но сам проект, само направление работы, конечно, на чем-то основывается.
Оно основывается на той чувствительности, которая в большой степени пробуждается у женщин в первые полтора года жизни младенца. Почему? Потому что в этот период действительно пробуждаются, если женщина находится с младенцем, почти телепатические способности: она постепенно начинает узнавать, чего он хочет. Что означает его крик? Он же словами еще ничего не говорит. Он хочет есть, он хочет на ручки, он хочет общения, ему неудобно, он что-то чувствует, он возмущается. И мама, чтобы быть с ним в контакте, начинает очень тонко различать эти сигналы. Она знает, для чего он плачет, знает, что происходит, и его потребности реализуются.
Это направление, как я понимаю, связано именно с такой чувствительностью. Я сама, к сожалению, туда пришла медленнее. Но, например, в Америке принято — и сейчас в Москве это тоже модно — носить детей все время на себе, в слинге, практически не снимая. И мамы при этом часто вообще без подгузников у детей. В некоторых культурах считается, что если на третий день после рождения ребенок как-то загрязнен, то мать плохая. И тогда женщины очень быстро обучаются чувствовать своих младенцев и буквально «высаживать» их, потому что тонко знают, когда он хочет в туалет. А как вы узнаете, что хотите вы? Возникает очень тонкая связь, в которой эта чувствительность действительно усиливается.
Мы хорошо знаем, что период детского всемогущества, переживания всемогущества, очень важен для ребенка. И те, у кого мама была равнодушная, холодноватая, педантичная или вообще не очень любящая, потом во взрослом возрасте имеют достаточно большие проблемы. Потому что через это всемогущество ребенок вообще проживает мир: он может доверять миру, чувствовать, что мир в целом позитивен, что с ним можно справиться, что в этом мире можно жить. И поэтому какая-то часть этого переживания присутствует и у терапевта. Терапевт тоже, когда долго работает с клиентом, уже знает, что там происходит. Но задача не в том, чтобы научить клиента, а в том, чтобы поддержать его процесс, его поиск, его ресурс.
Поэтому вот эта часть подстройки, идентификации, синергии, соматического резонанса — как это ни назови — действительно существует. Мы знаем, что многие к этому обращаются. Но если терапевт начинает все «извлекать» за клиента, если клиенту как младенцу все приносят на блюдечке и все знают за него, это может быть полезно только в одном случае: если вы чувствуете, что ваш клиент действительно регрессировал до младенческого возраста. Если он не регрессировал, вы будете для него училкой, теткой из детсада, мамой, которая все знает, как правильно. А у клиента это сразу поднимает массу беспокойства, сопротивления, дочерних и родительских фигур. Поэтому такой способ — делать за клиента — может быть позитивен только при работе с очень глубокими травмами, когда правда реально не хватает чего-то очень раннего. Тогда хорошо, когда вы его поддерживаете, возвращаете в этот период, и он получает новую поддержку. А во всех остальных случаях это будет подмена функций клиента функциями терапевта.
Поэтому и задаются вопросы: «Как тебе приятно?», «Куда бы ты хотел?», «Как тебе сейчас подходит?» Мы создаем и поддерживаем изумленный поиск клиента, а не демонстрируем, что мы знаем за него, как правильно. И вот с этим упражнением я предлагаю вам дальше работать: объединяться, пробовать друг на друге, встречаться в группах. Я не предписываю это как обязательное, но если вы начнете встречаться друг с другом, это будет хорошо. Хотя бы просто ради радости и практики.
Дальше возник нормальный вопрос: а существует ли вообще эффективность в гештальт-терапии? Ты считаешь, что это эффективная работа? В университете это был большой вопрос, и многие титулованные мастера считали, что эффективность как понятие здесь вообще не существует. Смотря что называть эффективностью. Я понимаю, о чем спрашивают, я знаю, как это звучит, но сама с этим не до конца согласна и как-то с этим живу. Я отвечу так, как считаю.
То, что делает гештальт-терапия, крупными мазками, — это то, что клиенты становятся более чувствительными, более обучающимися, более ответственными. А еще — в каком-то смысле более несчастными. Потому что чем больше ты знаешь, тем больше ты видишь. Мир становится сложнее, многослойнее. И в этом смысле что называется эффективностью? Если под эффективностью понимать некую железную руку, которая все быстро чинит, забывая про человеческую часть, то тогда гештальт-терапия абсолютно неэффективна. Она делает человека более ранимым, более обидчивым, более чувствительным. Поэтому я не знаю, как на это отвечать в медицинском смысле.
Если речь идет о невротических проблемах, о сложностях активности, и человек, например, начинает любить, начинает сглаживать что-то, начинает иначе жить, можно ли это считать эффективной терапией? Это уже скорее философский вопрос. Есть анекдот на эту тему: встречаются два человека, один говорит, что был у терапевта. Второй спрашивает: «Ну как, удалось что-то?» А тот отвечает: «Нет, не удалось. Но теперь я хотя бы знаю, почему». Что считать эффективностью — я не знаю. Сам вопрос об эффективности не исходит из гештальт-терапии, он скорее из медицины или из каких-то других дисциплин.
Если сказать иначе: есть ли позитивная динамика у клиента в гештальт-терапии? Но и здесь мы сами себя загоняем в ловушку, когда ставим вопрос таким образом. Я не знаю, что такое позитивная динамика. Если человек перестает, например, злиться на весь мир и начинает искать какие-то свои творческие задачи, это эффективно? Может быть. Но при этом, например, семья может начать разрушаться, потому что двум творческим людям сложно терпеть друг друга рядом. И тогда что считать эффективностью? Всегда есть цена. Если ты что-то приобретаешь, то всегда есть цена. Психотерапия — это вообще про философию цены: если ты не готов платить эту цену, ты можешь отказаться от этого пути.
Может быть, правда, не жаловаться, а принять. Например, своя любовь, своя привязанность к отношениям может быть сильнее, чем потребность в самореализации — на данный момент. Но когда ты перестаешь обвинять другого в том, что он испортил тебе всю жизнь, отношения какое-то время налаживаются. А потом, когда творческие люди снова возвращаются к собственному проживанию, снова поднимаются их творческие силы, и тогда оказывается, что если от тебя требуют, условно говоря, сменить рубашки, заняться бытом, то тебе придется что-то делать, как-то перестраиваться, выживать по-другому. Это эффективно? Я не знаю. Понятно, что жизнь не может быть однообразной, но всегда есть цена.
И то, что делает нас более несчастными, связано еще и с тем, что мы начинаем знать больше. Сначала, например, приходится признавать свободу выбора. Да, я могу выбрать одно, могу выбрать другое. Могу выбрать платить, а могу выбрать не платить. Это не совсем просто, но это так. И тогда возникает следующий вопрос: а как же это должно звучать? Какая тематика? Как вообще находить выходы, влиять без разрушения, без того чтобы платить слишком дорогую цену в виде тяжелых чувств или болезней на двое суток?
Поэтому давайте попробуем. Сейчас у нас на решение пятнадцать минут. Вообще времени мало, там уже нужно обсуждать организационные вещи, но некоторый резерв у меня есть. В крайнем случае — минут пятнадцать, может быть, чуть больше. Поэтому задача будет очень простая.
Группа разделится на две части. Одна часть будет работать с «георгином», вторая — с другим вариантом. Помните, что у лица есть способ очень хорошо разворачиваться на лобовую атаку: можно давить в лоб, можно как-то резко разворачивать, можно использовать мягкие ходы. Но у нас сейчас совсем другая задача. Поскольку мы будем действовать в духе этого подхода, можно использовать тот опыт, который уже был, — те самые пять видов контактов и прикосновений, то есть разные способы, как можно касаться. Я не предлагаю это как единственно правильный способ. Можно использовать замедление. Можно использовать принцип, о котором я раньше не говорила прямо, — принцип гомеопатичности. Воздействие должно быть минимальным. И при этом, как вы помните из гомеопатии, минимальное воздействие может вызывать максимальный эффект.
Поэтому задача будет заключаться в создании условий, чтобы «георгин» развернулся. Не развернуть его, не продавить, а именно создать условия, в которых он сам развернется. И дальше пары будут по очереди пробовать это делать. Был, например, такой момент, когда один человек начал очень медленно, очень постепенно привлекать другого. И я, в принципе, уже готова была развернуться, но буквально не хватило двух-трех секунд. Не дотянул. Он убрал руку и встал, а я уже думаю: ну и что, а когда же? Я уже ждала, когда будет следующий шаг, а он сразу ушел. И я потом уже сама развернулась и убрала это движение. То есть я, по сути, ждала, когда меня «догадают», когда доведут до этого момента. Это интересно: уже был вектор, уже было куда-то движение, и важно, куда оно делось. Может быть, оно ушло на себя — можно и так подумать.
У кого-то было очень сильное давление, и человек развернулся именно от неприятного ощущения. Когда я говорю, что это «шея», я имею в виду, что я не могла защититься. А когда меня, наоборот, обрадовало прикосновение, там было очень много разного, интересного, я была в каком-то особом дыхании. А у кого-то не получилось именно потому, что не хватило приятного давления. Кто-то решил действовать хитростью: я, мол, буду гладить животик, и она как-то сама. И это тоже многое подсказывает: и там приятно, и там приятно, и то, что на меня действовало, было не про силу, а скорее про что-то вроде варенья, про мягкость, про удовольствие.
Возникает вопрос: у кого-нибудь еще были такие фантазии? Например, у меня была фантазия, что я буду делать что-то вроде «лодочки». Был такой импульс, такая фантазия. Кто-то говорит: у меня, по-моему, даже неприличная. Отлично. Это ведь тоже чувство, связанное с давлением. Почему именно с давлением? Потому что я попробовала так сделать, и это была еще и очень странная вещь. Когда я была в этой фантазии, я подумала, что хочу этим поделиться. Я попробовала — и почувствовала определенное ощущение.
Посмотрите: в теме давления здесь может присутствовать несколько векторов. Потребность в определенных контактах может реализовываться через давление, а может — через контакт «земля», через соприкосновение всем телом. В принципе, это можно делать совершенно инстинктивно. Какие-то фантазии о том, как держать, как прикасаться, возникают сами собой. Это и есть очень точный контакт «земля». Если прикоснуться ко всей поверхности живота, если дать полную опору телом — детей так успокаивают. Это абсолютно инстинктивно. Здесь не нужны специальные знания, чтобы понимать, как успокоить горюющего ребенка. Надо взять его к себе, согреть, дать ему максимально возможный контакт с землей, с опорой, с телом.
Я бы сказала, что и с детьми постарше это работает. Через какое-то время к этому обязательно возвращаются. И с подростками то же самое. Когда система пытается их додавить, им на самом деле нужна просто инстинктивная «земля». Получается, что все попытки доделать, дожать, исправить запускают неприятный сценарий и неприятные чувства. У подростков это особенно заметно: они как будто потеряли почву под ногами. Старые детские способы уже не работают. Это существо, которое уже не ребенок, но еще и не взрослый. Оно не там и не там. Сообщество говорит: «Ты же уже большой», а в другой момент — «Да ты еще маленький». И попробуй обойдись с подростком как с существом, которое больше не имеет прежней опоры. Он потерял почву под ногами, старые детские способы не работают, а защититься от мира по-взрослому он еще не может. У него нет опоры ни в себе, ни на себя, ни в собственном положении. Это очень трудное состояние.
Таких состояний вообще очень много. Их можно увидеть и в самых ярких, крайних формах, можно даже вспомнить террористов — это тоже часто период потери почвы, когда старые способы уже не работают. Когда человек был хороший, милый, удобный — это больше не действует. На прежнем уровне ничего не работает. И тогда «земля» — это просто опора, почти как коньяк в метафорическом смысле: дает ощущение устойчивости, но без слишком дорогой платы. Хотя и это тоже трудно. Это трудно делать вместе, трудно выдерживать совместное движение. Поэтому раньше были определенные формы, ритуалы, способы совместного хождения через это. И вы уже сами подумайте, как то, что вы делали, связано с вашим искусством, как то, что с вами происходило, связано с вашей реакцией. Наверное, это и есть проявленный опыт, который идет из вас.
Кто-то сказал: я подумала о своем подростковом опыте. Когда я в определенном состоянии, мне кажется, что меня контролируют. Я нахожусь в каком-то таком переживании, и только когда иду через него, понимаю, что подростковость — это ведь не только возраст. И тут возникает вопрос: а что, взрослые люди не нуждаются в защите? Я думаю, что это состояние может возникать в любое время, когда хочется утвердиться в новых ценностях, в новом статусе, когда старых способов уже нет, а новых еще нет. Неважно, как это называется. Это могут быть самые разные кризисы. И тогда оказывается, что «земля», опора, становится очень важной.
Интенсивный контакт, но не чрезмерный, чувство возникновения опоры, движение без насилия, без разрушения — вот что здесь важно. И еще важно, что при этом сохраняются границы. Поставили свои границы — и перед этой «землей» тоже. Хорошо. В общем, на этом наши данные закончены. Все, что успели, оставили.
