Стандартно приученные люди как будто готовятся к смерти сразу: вместо того чтобы сразу подчиниться, можно попробовать не разъезжаться в стороны, не распыляться, а именно сходиться к себе, разбираться. У меня всегда такое ощущение: если себе это позволить, то в этом есть какая-то сытность, наполненность. Почему не позволяют? Наверное, потому что люди уже выросли так, что даже прогулка с собакой становится чем-то осмысленным, функциональным. А ведь можно просто гулять. Есть собака, есть розы, есть индийцы, есть земля, и если всем этим заполняться, то что-то начинает позволять интегрироваться. Они же не пустые, эти вещи, они сами по себе есть. И не нужно все время иметь такой мучительный выбор.
Более того, попробуйте это как упражнение. Если будет возможность, не выбирать специально, чем заняться, а когда вы чем-то обращены, расстроены, побудьте в одиночестве, погуляйте просто так, ни о чем специально не думая, и посмотрите, как это все идет. Это интересно. И в позитивном случае, без всяких ваших усилий, что-то начинает происходить само. Можно и с собакой, если собаку пустят, можно и без собаки. Но важно именно это состояние — со своей уверенностью, без лишнего насилия над собой.
Если вы чем-то делитесь, то вы получаете тот опыт, который этому даете. Если мы не даем, то и не получится. А если вы будете все время ходить взволнованным, туда-сюда, в гости, в суете, то потом как будто и не виноваты, но ничего не происходит. Хотя ведь это совершенно позитивное действие — быть с чем-то живым, а не только с тем, что уже найдено и определено. Если знаешь, что это помогает, можно так и делать. Не только тогда, когда уже все начинает рушиться и наступает зависимость от одиночества, а по-настоящему, заранее.
Я в последнее время в интернете читала всякие такие вещи: если у вас полные друзья, вы, скорее всего, сонные; если у вас полные родители, вы, скорее всего, тоже сонные. Это, я бы сказала, такое развлечение. Но меня всегда поражает другое: как европейцы это умеют. Кто их этому учит и как? Они уже перестали нас удивлять, но первое время, когда смотришь на европейские семьи, это очень заметно. Идет европейский человек, совершенно нормально, спокойно, чуть в стороне от суеты. У него большая карьера, а рядом лежит кусочек бутерброда, кусочек сыра, и все это как-то естественно принимается в жизнь. Идут в аквариум, гуляют, живут. Я даже не ухожу от этой картинки. Наша жизнь вроде бы ничем не отличается, а для нас это как будто неочевидно, как будто так нельзя.
Мне интересно, кто из них отвечает себе на вопрос: зачем эти дети? Какие дети? Какая машина? Какие деньги в машине? Как это вообще? Меня это радует, но я не могу отделаться от ощущения, что, когда приходишь к таким людям, они радуются так, как будто жизнь действительно интересная, заводная, как будто все живое. Это очень сильно. И мне непонятно: это они так забавно и интересно живут или просто пытаются спрятать какие-то переживания, которые у нас считаются основными? Я уверена, что что-то там, наверное, прячется, а может быть, и не прячется.
У меня к этому двойственное чувство. Как будто эта нация очень вкусная, но неполезная. Такое ощущение, что я тоже могу отравиться этим, как вчера реально отравилась какой-то едой и отравила организм, потому что это был беспредел. И вот по жизни у меня сейчас именно в последнее время ощущение, что я как-то не так живу. Раньше было по-другому. Но кризис обычно этим и отличается: ресурсы предшествующего периода уже не работают. Собственно говоря, нужно искать новое. Следует оставить ресурсы прошлого, раз это уже не помогает, и похоже, что нужно другое. Прохождение кризиса и заключается в этом поиске. Не все понятно, неясно, что прямо сейчас начнется и каким оно будет, но в любом случае кризис — это хорошо, потому что первый момент в нем — поиск.
Да, это скучно и одновременно интересно. Одна тема закончилась, начинается что-то новое. Наверняка есть что-то другое, я не сомневаюсь, что это не только тяжесть, потому что сама примерно то же самое испытываю. Но явно есть и другое ощущение: когда попадаешь в новое, и страшно, и радостно, душу захватывает. Что будет — неизвестно, и ужасно, и в то же время интересно. То есть не просто что-то есть, а именно интересно, что будет.
И вот еще что. У меня ощущение, что, когда я очень много делаю для себя, опираясь на свой интерес, я автоматически меньше уделяю внимания ему, и мой контроль тоже уходит вниз. Соответственно, повышается коэффициент группы, и то, что в это время воспроизводится, как будто перекрывает все, зачем я собой занималась. И я не могу провести эту грань. Мне тогда надо либо совсем про себя забыть — и тогда я четко ухожу вниз, как веревочка, все в одну сторону, — а потом у меня уровень энергии истощается, потому что все идет только в одну сторону. Либо я начинаю заниматься собой, и тогда как будто все остальное проваливается. Или-или, такой бесконечный маятник.
Алиса, попробуй для себя не забывать и его все-таки не обижать. Наверное, существует что-то третье. Может быть, когда ты соединишься с этим, появится какое-то другое состояние. Как находиться в таком, знаешь, промежутке, среди мыслей, но не там и не там. Это надо подумать и решать. Как баланс, какой-то новый баланс.
Вообще подростковые темы у нас в этом месте очень важны. И все-таки это не только про подростков как возрастную группу. Мне всегда забавно, когда говорят «подростковое», как будто это имеет отношение только к детям. На самом деле это может иметь отношение ко всей системе. Например, вот эта двойная тема «я тут умру» — это точно подростковый кризис, но проживает его не один человек. Подростковый кризис проживает система: и родительская, и ребенок, и те отношения, которые между ними сложились. Очень многое ребенок даже не подозревает. Зачем ребенок? Просто потому, что на подростковые темы я очень легко включаюсь: у меня к ним большой интерес. Там всегда очень много сложных отношений, и хочется отпустить, потому что это сложно. Взрослые дети где-то здесь, рядом, и они просто не имеют понятия, что именно происходит. Скорее всего, им просто интересно, но они не понимают масштаба того, что проживает вся система.
Теперь к телу. Тело — это что-то чуть более социальное, чем нам иногда кажется. Клиент часто рассматривает тело как некое социальное образование, как социальное приложение к организму. А организм может быть собственным, он просто организован так, как он есть. И в этом смысле доверие к некоторому собственному процессу организма — тоже важная часть работы терапевта, его подготовки, его встречи с разными ситуациями, с рабочими историями, с жизнью. Если, скажем, вы работаете, то хорошо бы и для себя делать то же самое, то есть уметь это.
Никого ведь не удивляет, что, например, если на коже царапина, то она заживает сама. Конечно, если туда занести инфекцию, придется активно этим заниматься, но в общем и целом царапины заживают. Кожа нарастает, и в теле точно есть нечто, что работает само. И вообще обращение к телу важно именно потому, что в теле, в организме, есть очень много такого, что точно не под контролем и вообще не под властью. Пищеварение, например. Да, можно на него повлиять, если сильно переесть, но в общем и целом оно существует само по себе. Сердце существует само по себе. Конечно, можно переживать из-за сердца, если кто-то наблюдает, но тем не менее в теле происходят процессы, которые не надо контролировать.
И вот здесь доверие к телу подрывается очень рано. Как только ребенок структурируется, он сразу начинает относиться к структуре: когда есть, когда спать, сколько спать. Все регламентировано. И вся эта социальная структура привносит тот аспект, что доверие к собственному телу подрывается, к его импульсам, к его потребностям. Мы знаем, сколько надо спать, а если хотим больше, то начинаем испытывать чувство вины. Если спать до девяти — еще ничего, а если до часу, то уже совсем как-то не так. Хотя организм, может быть, просто ничего уже не чувствует, а его все равно подталкивают, потому что всегда учили, что надо доедать до конца. Вот это «до конца» — буквально. Почему надо доедать до конца? Кто это рассказал? Ни одно животное никогда не доедает до конца просто потому, что так велено. Оно ест, сколько нужно, потом отходит, переваривает и не переживает из-за того, что теперь валяется. Или, например, потребность отдыхать.
Про еду, кстати, согласитесь, это даже не самая серьезная потребность, но переедание — очень показательная вещь. Сначала это начинает мешать эстетически, потом физически: одышка, тяжесть, вес. А потом появляются болезни. Организм перестает справляться с этим способом утешения. И точно совершенно есть сигнал, который говорит: ты уже ничего не чувствуешь. Нет голода, например, или просто нет самоощущения. Это очень важный момент.
Я помню один эксперимент с пережевыванием. Человек прочитал про это, ему стало интересно, и он стал все очень тщательно пережевывать. И правда похудел. Не знаю, сделал ли он это как систему, но похудел точно, потому что просто экспериментировал. Помогает? Ну, по крайней мере, не переедать помогает. Хотя это очень тяжело. Один день так попробуешь — и уже ночью снится сон, что папа жарит тебе мясо огромными кусками, ты ешь, ешь, потом уже не можешь, потом какие-то лепешки, и думаешь: зачем же я столько съела? Но это был папа, и все было таким аппетитным, он прямо пихал, и это было очень красиво. То есть челлендж серьезный.
Там же рекомендуют пережевывать почти до каши, пока еда совсем не превратится в кашу. Но я бы сказала так: хорошо бы есть до того момента, пока есть вкус. Потеря вкуса, скорее всего, и есть тот момент, когда можно остановиться. Пока вкус есть — ешь. Когда вкуса уже нет, ты ешь не потому, что вкусно, а по какой-то другой причине.
Собственно, я к чему. Тело не только подает нам сигналы, но и умеет справляться. Конечно, если контроль уже зашкаливает, а контакт отключен в силу избыточной тревоги, если стало настолько тревожно, что человек отключился, тогда тело начинает как бы бегать, перечислять, дышать как в конфликте. Но все равно сигналы есть. Мы их не просто не слышим, мы ими пренебрегаем.
И в терапии это очень значимо. Приходит клиент, и мы сразу настраиваем некоторое взаимодействие в отношении него. Мы ставим ему диагноз. Сколько бы ни говорили, что диагнозы ставить не надо, все равно: это у него то, это у него склеротизация, это у него еще что-то — и пошло. И мы начинаем что-то с ним делать. Более того, мы же должны делать, потому что если мы не делаем, то вроде как и не терапевт. И клиент тоже ждет: что ты со мной будешь делать сейчас? А я, может быть, могу просто поплакать.
Поэтому в том, что связано с телом, важно обнаружить один аспект. Он связан с тем, что в теле есть процесс, который называется саморегуляцией. Название мы все знаем, но обнаружить, как это происходит, обычно не умеем. Может быть, вам уже представлялась возможность это заметить, а если нет, то мы сейчас попробуем. Делать это можно с помощью методики, техники, которая называется прослеживание ощущений и продвижение позитивных ощущений, то есть продвижение тех знаков, которыми ресурсные, позитивные состояния себя проявляют. Потому что всегда есть и то, и другое.
Поэтому я сейчас вместо того, чтобы дальше говорить, попробую продемонстрировать. Демонстрация бывает разной: бывает очень красивой, яркой, бывает менее яркой, но сам способ — это продвижение. У нас это такая антинасильственная работа. Здесь нужно максимально следовать за клиентом, и в общем больше от меня ничего не требуется. Поэтому мы можем так попробовать. Либо просто кто-то выйдет, либо кто-то, у кого есть какой-то телесный дискомфорт, боль. После демонстрации мы сделаем перерыв.
И вот что интересно. Если мы следуем своим вниманием за этим процессом, то интеграция и разрядка происходят сами. Представьте себе, что такое боль. Это избыток напряжения, удерживание. Я сейчас повторяю, потому что можно было бы двигаться дальше, но это просто часть работы. На самом деле самое трудное — обратиться к ощущениям, потому что удерживание чего-то в отношении какого-то переживания, любого, очень привычно. И если просто следовать за этим ощущением, за всеми его изменениями, тело начнет интегрировать.
Причем в том самом смысле, о котором я вчера говорила: даже возраст может как будто проявиться. У человека началось дрожание, как у Влада, который там сидел и отказывался. Началось дрожание, пошла вибрация, появилось тепло, приятное ощущение, и в общем все пошло. Что мы для этого делали? Ничего. Удерживали внимание и просто смотрели, что происходит следующим. А следующее всегда происходит. Как правило, и работа с травмой будет об этом подробно говорить, тело саморегулируется. Если ему позволить, оно начинает отдавать избыток напряжения. Соответственно, снижается боль, происходит разрядка через периферию, потому что центральные боли часто начинают отпускать именно через периферические зоны, через кисти, через конечности. Поэтому очень хорошо, что, например, пошла кисть: кисть подрожала, почувствовала себя сильной, появилось позитивное переживание. Я про переживание ничего специально не спрашивала, но вообще-то там было довольно приятное ощущение своей силы, своего тепла, и часть энергии разрядилась.
Понятное дело, что все это очень сложно. Поэтому, конечно, важно и немного объяснять, и немного удерживать человека в зоне ощущений. Потому что, если мы делаем какое-то упражнение или вообще работаем с ощущениями, иногда даже важно удерживаться от слишком быстрого перехода к чувствам. Если чувства очень сильные, то это уже интегрированные переживания, которые как раз трудно пережить, трудно с ними что-то сделать, трудно их разрядить или реализовать. А ощущения — это как кирпичики, из которых эти чувства складываются. И среди этих кирпичиков есть неприятные, а есть позитивные. И мы поддерживаем в том числе эту позитивную часть, а не только ту, которую привыкли считать правильной. Поэтому это просто техника работы, работа с ощущениями.
Тут возникает вопрос: для многих это вообще новость — оставаться в ощущениях, а не идти сразу дальше, пытаясь опознать, какое чувство стоит за этим движением или за этим телесным проявлением. Да, конечно, это тоже значимо. Конечно. То есть ты можешь знать, что следующее чувство придет, что его, возможно, потом нужно будет опознавать. Но посмотрите: вообще и в серьезной терапии, и, на мой взгляд, в других видах терапии тоже действует очень важный принцип. Я сейчас сформулирую его по-своему: прежде чем преодолевать реку, нужно наладить переправу. Прежде чем активизировать чувства, нужно создать безопасные условия для их проживания. Это работа с формой. Конечно, это работа с формой.
Вообще работа с телом, с ощущениями в частности, — это всегда работа с формой. Вы помните, наверное, и много раз это слышали: если в ситуации контакта что-то не пройдено достаточно полноценно, то либо фигуры неясные, либо возникают не те фигуры, либо проявляется что-то замещающее. Какое-то чувство может выступить как фигура вместо другого. Поэтому серьезная работа с формой крайне важна. Мы привыкли к своему опыту, мы привыкли переживать определенным образом, а главное — определенным образом справляться.
Я в следующий раз подробнее скажу, почему это называется структурой мышечного панциря. Потому что, надевая на себя этот мышечный панцирь, человек когда-то делал это вполне адекватно. Ребенок успешно защищался от того, чтобы родители его не осуждали, не ругали, не отвергали. Например, когда он кричит или плачет, он блокирует диафрагму и перестает плакать. Очень хорошо: мама успокоилась, потому что денег нет, или папа еще не пришел, или бабушка сегодня почему-то в каком-то состоянии, и вообще никто не выдерживает его тревогу. И тогда эта регуляция в той системе действительно сработала успешно. Но когда этот способ становится панцирем, то есть привычным способом существования, тогда в другой ситуации он уже мешает. Например, когда на тебя нападает начальник с большим, громким, страшным голосом. Хотя это может быть и не начальник, а, скажем, бабушка с глазками, но громкий голос — это тоже сигнал сильного и опасного существа. И если хронически заблокирована диафрагма, то невозможно ни дышать свободно, ни звучать, ни отвечать. Если хочется сказать так, чтобы тебя услышали, а дыхание зажато здесь, то, естественно, ничего не получится.
Поэтому возможность обращения к ощущениям позволяет обойти эти привычные структуры. Можно привести такой метафорический пример. Когда вы едете на поезде, вы видите все как бы смазанно. Если взгляд расфокусирован, то это просто мелькающая картина: вроде поля, вроде домик какой-то, какие-то люди, но ничего толком не разобрать. А если идти пешком, мы видим все крупно. Мы видим, что там деревья, видим траву, цветочки, людей, которые играют, и так далее. Поэтому обращение к ощущениям очень замедляет и укрупняет те картинки, с которыми мы имеем дело. И когда мы имеем дело с переживанием, если здесь идет автоматизм, то мы как будто пролетаем над полем. А если идем пешком, то можем заметить детали, можем что-то сделать, можем с этим взаимодействовать.
Поэтому возможность обратиться к ощущениям позволяет выйти из слияния. В слиянии все промелькнуло, ничего не увидели, никаких деталей. Это сложно, но это именно так. Обращение к ощущениям — это как хождение пешком: оно позволяет укрупнить происходящее и создать условия, в которых то, что обычно привычно слипается в одну визуальную структуру, станет различимым. И тогда мы можем иметь дело не только с теми феноменами, которые уже привычно складываются в знакомую картину, но и с какими-то другими феноменами, которые в этой ситуации могут оказаться ресурсами.
В этом смысле работа с ощущениями — очень хорошая поддержка для выбора, то есть для отказа от привычного способа реагирования, привычного способа терапевтирования, привычного способа справляться. Если боль хроническая, серьезная, человек действительно лечится везде, мало помогает, и он думает: «Что же еще можно?» — можно ли работать так? Ответ на вопросы, которые формулируются как «можно ли», у меня всегда один: а пробовали? Потому что попробовать можно все. Поэтому я предлагаю сейчас, мне кажется, я уже сказала достаточно, перейти к упражнению.
Во-первых, что делают терапевты? Я предлагаю попробовать, а потом как раз обсудить, как мы видим эту терапию. Да, обязательно. Хотя, может быть, уже после перерыва. Но на всякий случай, если хотите исследовать, я сейчас предлагаю посмотреть, как помочь клиенту увидеть, что происходит, когда мы создаем условия для включения естественной регуляции. А создаем мы эти условия тем, что ничего не предлагаем, ничего не интерпретируем, ничего не навязываем, а просто исследуем. Это, собственно говоря, и есть учебная задача: терапевт должен удерживаться в этом поле исследовательского присутствия.
То есть это исследование формы: что это за форма, какие здесь ощущения. Причем сегодня мы ограничиваемся только ощущениями. Во многом это самое сложное, потому что самые ранние, самые глубокие вещи мы вообще не знаем и не помним, но сами ощущения мы все-таки чувствуем. Откуда это все взялось, мы можем не знать, но что-то мы чувствуем всегда. И терапевт удерживает именно то, каким образом клиент это исследует. Не сразу «что ты чувствуешь» в смысле эмоции, а: какие ощущения подсказывают тебе, что ты испытываешь это чувство? То есть я просто чувствую.
