Изменить, воздействовать на себя, поменять что-то в себе, наверное, можно. Если говорить про ребенка, то любое этическое поведение можно описывать, но важно иметь в виду, что это только поведение. А вы видите, что за этим стоит что-то большее. И тогда возникает вопрос про подростка: с какого возраста вообще можно опираться на такое описание? С какого возраста это уже действительно подросток, а не просто внешне похожее поведение? Я могу сказать, что это подросток, но сама по себе такая формулировка еще ничего не объясняет, потому что это образная категория, и здесь важно не название, а то, что за ним стоит.
Я сейчас расскажу. В упражнении нужно встать и облокотиться друг на друга спинами, разойтись как можно дальше. Не стоять на пятках, а найти середину. Если не удается, значит, что-то работает плохо. Но если серьезно: если вы облокачиваетесь, отдаете свой вес партнеру, и он тоже дает вам свой вес, тогда как раз возникает та сила сопротивления, которую задает упражнение. А если один поддается, то второму приходится как-то отдельно держать или спину, или ногу, и тогда эффект уже совсем другой. То есть формально что-то происходит, но сама опора исчезает.
Одна участница говорит, что сначала ей было очень сложно, и она прямо ждала, что придет третий. Она знала, что третий спасет, и так и произошло: третий пришел, и сразу стало легко и хорошо. Тогда ей задают вопрос: а что с тобой произошло, когда пришел третий? Что именно изменилось внутри? И она отвечает: я сразу расслабилась, подумала, что теперь могу быть сама с собой, могу быть просто так, как мне удобно. До этого ей казалось, что на ней лежит ответственность. Причем она пыталась как-то переложить это на другого, но ничего не получалось: все равно все шло через нее, она ничего не могла сделать и просто стояла. Но при этом не расслаблялась, ей было очень тяжело.
Тогда это связывают с ее жизненной ситуацией. Если брать ее собственный контекст, получается, что ей как будто тяжеловато, когда есть только один другой человек. Тело реагирует так, словно нет достаточного доверия и уверенности, когда рядом только кто-то один. Когда есть двое, тогда она расслабляется. А иначе своим телом, мыслями, движениями она берет на себя больше ответственности, как будто держит сама себя и не позволяет себе по-настоящему опереться. И она говорит, что в реальной жизни сейчас то же самое: она взяла на себя слишком много, в том числе в отношениях с сыном, и как будто нужен еще кто-то третий, чтобы эта нагрузка разделилась. Когда появляется третий, что-то меняется, но она сама до конца не понимает, что именно.
Ее спрашивают: что мешает в реальной жизни разделять ответственность, особенно если сын еще маленький, если у него юный возраст и мало опыта? Почему, когда жизнь кажется тяжеловатой, все равно приходится нести все на себе? Она отвечает, что, скорее всего, это лишняя ответственность: ей страшно за этого человека. А когда приходит третий, получается, что они уже как бы вдвоем, и она может рассчитывать на второго, который поможет. Тогда ответственность в действии делится хотя бы пополам, и она может расслабиться. Сам факт присутствия третьего уже дает ей ощущение, что теперь можно выдохнуть.
Тогда возникает следующий вопрос: если третий действительно спасает ситуацию, что еще можно было бы делать, кроме ожидания третьего, чтобы быть более расслабленной? Что вообще помогает расслабляться, чувствовать меньше страха, меньше ответственности? Есть ли такие ситуации, в которых это уже немного получается? Разговор идет к тому, что важно искать не только внешнюю подпорку, но и внутреннюю возможность не забирать на себя весь груз.
Дальше всплывает тема возраста и внутреннего состояния. Звучит мысль, что когда-то человек выглядел и чувствовал себя как двенадцатилетний, а может быть, даже как девяти-двенадцатилетний ребенок. Не просто внешне, а по способу быть в ситуации. И здесь замечают, что есть некоторое нарушение баланса: как будто присутствует избыточная задолженность, избыточная ответственность, как будто все время надо. И тогда задача — искать возможность выравнивания, искать баланс, который соответствовал бы реальному уровню нагрузки, а не привычному внутреннему ощущению, что нужно держать больше, чем можешь.
Речь идет о том, что в такой ситуации человек не просто несет груз и напрягается, а как будто не позволяет себе иначе. И тогда ему предлагают посмотреть: что ты можешь делать здесь? Не просто терпеть и напрягаться, а что-то менять в способе участия. В ответ звучит важное наблюдение: можно было бы отдавать часть веса и расслабляться. И действительно, в других парах заметно, что опора либо возникает одновременно у обоих, либо не возникает вовсе. То есть если один по-настоящему не позволяет себе расслабиться, то и совместное движение не складывается.
Другой участник говорит о своем опыте: он как будто все время прощупывал партнера, насколько тот может его выдержать, и дозировал себя в зависимости от этого. Ему казалось, что у них была гармония, но эта гармония строилась на постоянном учете того, насколько он может быть удобным. Хотя потом он уже совсем развалился и пошел в полную опору. На это ему предлагают посмотреть внимательнее: попробуй сказать не просто «у нас была гармония», а «я дозирую себя, чтобы быть удобным». Тогда становится видно, что за словом «гармония» может скрываться привычный способ обходиться с собой — уменьшать себя, подстраиваться, следить, чтобы не быть слишком тяжелым, слишком неудобным для другого.
И здесь важный поворот: не обязательно немедленно переставать так делать, но полезно увидеть, как именно это устроено. Как человек обходит ситуацию, когда ему не хватает третьего, когда он не позволяет себе быть неудобным, когда все время регулирует себя под предполагаемую способность другого выдержать. Его спрашивают: а как бы ты хотел? Он отвечает, что точно не хотел бы быть неудобным, а хотел бы гармонии. Но тогда становится ясно, что для него гармония тесно связана с самодозированием, с постоянной внутренней корректировкой себя.
Дальше разговор переходит к более широкой теме отношений в паре и появлению третьего. В жизни третий не всегда желанный, и его появление может сильно менять всю конфигурацию. В профессии, в семье, в родовых историях третий всегда что-то сдвигает. Если приходит третий, то отношения в паре перестраиваются: это динамическое равновесие, и разгорячившаяся пара может распасться, а может образоваться новая пара. Здесь важно, что третий не просто добавляется к уже существующему, а меняет саму структуру отношений.
Обсуждают разные варианты. Может быть так, что приходит кто-то третий, а второй уходит: пришел ребенок, а муж ушел. А бывает наоборот: приходит кто-то третий, двое как-то блокируются между собой, а ты оказываешься вытесненной. То есть ты как будто привела кого-то, а они там соединились, а ты оказалась снаружи. Сам факт появления третьего запускает перераспределение близости, напряжения, опоры. И это не абстрактная схема, а вполне телесно переживаемая динамика. Это важный момент для понимания семейной концепции или вообще концепции отношений — как это у меня устроено, как меня это зовет, как я в это попадаю. Потому что можно много говорить о структуре, а реально в переживании ничего не происходит, и тогда становится невыносимой сама активность, хочется от нее уйти.
Одна из участниц говорит, что в паре с другой женщиной у нее было ощущение расслабленности, но в какой-то момент она боялась, что та ее уронит. Потом пришла еще одна участница, встала аккуратно, и первая пыталась как-то встроиться в это движение, но все равно оставалось внутреннее напряжение. Ей предлагают не просто описывать, что происходило внешне, а буквально «самокопировать» это в семейную концепцию или в концепцию отношений: как это меня зовет, на что это похоже в моей жизни? Потому что внешне может казаться, что ничего особенного не происходит, а внутри поднимается очень знакомая схема.
При этом у другой пары, наоборот, было удивительное ощущение связанности. Им показалось, что они очень хорошо чувствовали движение друг друга, и у них это получилось. Когда пришел третий, мне, например, было удобно, даже с открытыми глазами. Сначала был какой-то момент неудобства, но потом мы нашли точку, встали в таком положении и очень твердо стояли. И дальше возникло чувство, что у нас действительно есть устойчивость, что даже если будет четвертый, это не разрушит. Я все время думала: на что это похоже в жизни? И у меня не было ассоциаций с чем-то тревожным. Не было ощущения, что меня уронят. Наоборот, было полное доверие. И по ощущениям это напоминало только что-то очень общее, совместное, где есть опора.
При этом звучало и другое: «я ей не доверяюсь», и не только в коллективе. Как будто там обязательно что-то случится. И кому-то показалось, что комфортнее было, когда было четыре человека, а когда я была одна — уже нет. Но это не обязательно про то, что с мужем хуже или в группе лучше. Скорее это был хороший опыт поиска и нахождения стабильности. И здесь важная мысль: чем отношения подвижнее и свободнее, тем они стабильнее. Не в смысле зацепления друг за друга, а в смысле возможности искать равновесие, находиться в контакте, быть в поиске и получать от этого удовольствие. Тогда меньше разрушают движение третий, четвертый и так далее. Тогда и друзья допущены, и подруги допущены, и ребенок не разрушает, а иногда даже больше соединяет, чем разъединяет. И четвертый, который вроде бы не вовремя, тоже не обязательно катастрофа.
Есть семьи, которые одного трудного ребенка тянут с огромным моральным напряжением, не финансово, а именно внутренне. А есть семьи, в которых дети не мешают. И тогда возникает вопрос: что значит, если так хорошо, то и четвертый возможен? Потому что часто ребенок переживается как катастрофа. И это тоже связано с травматическим опытом. Но если говорить шире, то и про любовь, и про любовные связи в семейной терапии давно замечено: любовник или любовница не всегда являются тем персонажем, к которому направлено все чувство. Иногда это тот, кто позволяет разрядить напряжение, возникшее в паре. И тогда такие связи оказываются способом поддерживать более-менее стабильные отношения, или возобновить их, или, наоборот, обострить, вызвать взрыв, который наконец приводит к проявлению конфликта и его разрешению. А разрешение конфликта может быть разным: и разводом, и, наоборот, прояснением, обнаружением взаимной привязанности, пониманием того, что было недосказано. Здесь все довольно парадоксально.
Очень легко переложить ответственность за хороший результат на другого человека: признать его вклад, но не заметить свой. Точно так же легко и обвинить другого, не замечая собственной части. Поэтому задача — осознавать свой вклад и обращаться к нему. Например, можно сказать: я старалась, чтобы ей тоже было максимально хорошо. Но при этом я думала и о том, что знаю за собой — я часто о себе не забочусь, беру на себя слишком много ответственности. И в этот раз я пыталась о себе позаботиться. И у нас получилось. В этом, собственно, и есть одна из главных смысловых частей опыта: очень важно заботиться о себе, любить себя, признавать свои достижения и быть себе благодарной. Не для того, чтобы стать эгоистичной или перестать любить других, а чтобы восстановить баланс. Потому что детство очень часто приучает преуменьшать свои достижения и преувеличивать достижения других, учиться на опыте других, а себя как будто не замечать. И поэтому так важно возвращать себе способность замечать себя.
Это особенно видно в контакте. Вы заметили, как для многих прикосновение, особенно в области сердца, оказалось балансирующим. Для партнеров этот контакт был проявляющим, приятным, распределяющим энергию. А те, кто были напряжены и не смогли сделать для себя эту работу — позаботиться о себе, — оказывались в ситуации, где и партнер, и клиент оставались фрустрированными: кто-то чувствовал себя виноватым, кто-то недополучившим, кто-то как будто что-то сделал не так. Поэтому эта часть очень важна для восстановления баланса: заботиться о себе, замечать свои темы, придавать значение ощущениям, мелким сигналам, импульсам. Импульсы — это вообще отдельная работа, отдельное исследование. Но именно тогда становится виден собственный вклад в замечательные обстоятельства, и появляется возможность об этом позаботиться.
Было и такое наблюдение: вдвоем было очень хорошо, а в тот момент, когда нужно было позаботиться о себе, баланс нарушился. Потом пришел третий, и это было сделано очень нежно, почти незаметно, без грубого вторжения. Но именно это почему-то сильно беспокоило. Хотелось, чтобы она уже что-то сделала определенное, а это беспокойство реально разрушало то, что было между нами. Стало неудобно. Я как будто была довольна тем, как мы стояли спина к спине, в своем парном устройстве. И если переносить сюда метафору голода по прикосновениям, то контакт с друзьями как будто не мог состояться: не был отдан вес, не было доверия. Она долго устраивалась, и я почувствовала, что, может быть, я даю больше, а она меньше. Я как-то умостилась, и вроде все, но энергия все равно уходила в беспокойство.
Здесь важно помнить, что если беспокойство нужно успокоить, то нужна земля, нужно отдавать вес, включаться в тело, взаимодействовать телом целиком. Все остальные способы прикосновения, особенно односторонние, скорее пассивизируют. И это интересный момент. Потому что иногда силы есть, и даже желание есть — например, легко было бы выпихнуть, но как будто неудобно. Вроде им там хорошо вдвоем, а тут я пришла. И тогда возникает вопрос: откуда берется это неудобство? Если смотреть через призму детско-родительских отношений, то это очень похоже на ребенка, который чувствует себя неудобным в паре тех двоих, к которым он пришел. А ведь ребенок и правда приходит в уже возникшую пару, в уже существующее отношение. И если ему каким-то образом дают понять, что он неудобен, то у него формируется определенная структура: он теряет активность, агрессивность, радость, собственную жизненность. Поэтому важно смотреть: для тебя это о чем? Потому что, с одной стороны, ты как будто верила, а с другой — не пыталась. А если и пыталась, то скорее разрушить, выпихнуть, а не найти равновесие, не поиграть, не поисследовать, что вообще можно сделать в этой ситуации.
Я сейчас вспомнила одну книжку, кажется, она называется «Динамическая…», не помню точно, зеленая такая обложка, по-моему, Саша когда-то советовал. Там потрясающе описаны эпизоды поведения детей двух типов. Речь идет о детях, которых часто наказывают, запирая в темных комнатах, в кладовках, в каких-то одиноких местах — в хрущевках это вообще была обычная история. И оказывается, часть детей в такой ситуации пугается, фрустрируется, переживает шок, испуг, усиление одиночества и ждет, пока их выпустят. А часть детей прекрасно начинает играть: в пиратов, в бабушек, во что угодно. То есть сама функция наказания исчезает. Родители пытаются наказать, но, во-первых, делают это не очень осмысленно, а во-вторых, ребенок оказывается абсолютно доволен, потому что можно поиграть. И тогда у родителей исчезает это средство влияния, потому что ребенок справляется с помощью игры, исследования, использования той ситуации, в которой оказался. Одну и ту же ситуацию можно использовать для переживания грусти, печали, потери, злости, отчаяния, а можно — для эксперимента, для творчества, по сути, для творчества самой ситуации.
И тогда становится видно, что что-то мешает собственному творчеству, экспериментированию. Ведь вообще дети рождаются экспериментаторами. Все дети исследуют: а что будет, если так? а если иначе? а если вообще вот так? Но потом у некоторых эта способность как будто аутизируется, уходит, сворачивается. Одних оставляют самих, и они там все достраивают, создают что-то свое. А для других ситуация оставления без первичной поддержки становится слишком тяжелой. Иногда это связано с ранним опытом, иногда с особенностями самого ребенка. Но если человек про себя знает, что это не просто «так получилось», а что у него даже в голову не приходит возможность экспериментально попробовать, поискать, найти удовольствие, то это уже важное знание о себе. Потому что тогда как будто заранее известно: я нежеланная, я лишняя, я вредная, какое уж тут удовольствие. И тогда не возникает даже идеи, что можно не только страдать, но и исследовать.
Когда звучит: «конечно, это связано с тем, что я нежеланная, я зря родилась», — это очень тяжелое место. И не всегда человек даже знает, откуда он это знает. Может быть, никто прямо не говорил. Может быть, были молодые родители, трудные обстоятельства, какие-то фразы, интонации, атмосфера. Не обязательно это было сказано словами. Но человек часто это помнит телом: что он есть как будто не к месту. И тогда в любой подобной ситуации это переживание оживает. Как будто тебя оставили, и ты просто есть, и за это еще надо быть благодарной. А чувств при этом может не быть. «Я часто ничего не чувствую» — это тоже важное признание. Потому что иногда человек умеет насыщаться тем, что приходит извне: едой, вниманием, упражнениями, заботой, и на какое-то время забываться. Но не умеет наполнять себя сам. Не умеет давать себе руку, поддержку, не только в смысле еды, а вообще — эмоции, чувства, внутреннее сопровождение.
И тогда, возвращаясь к той ситуации, где ты пришла и почувствовала, что это неудобно, действительно сложно бывает даже попробовать. Хотя со стороны кажется, что можно было бы поэкспериментировать, чуть-чуть выкатиться, попробовать, померить, посмотреть, как это. Не обязательно разрушать, не обязательно вторгаться. Иногда фантазии бывают очень продуктивными, если они помогают хотя бы немного примерить возможность действия. Это был бы интересный эксперимент. Но похоже, что тебе такие эксперименты не приходят. И это не упрек, а наблюдение. Возможно, тебе просто не повезло с этим опытом, и именно поэтому рискнуть не получилось. Но все равно важно замечать: где я не рискую, где не пробую, где даже безобидный эксперимент не приходит в голову.
И понятно, что люди творческие, особенно те, кто много работают с телом, с практиками, с исследованием контакта, обычно умеют использовать ситуацию. Поэтому дальше мы будем работать в паре. Задача такая: мы сделаем два вида опоры и отдыха. Сначала — положить голову на плечо. Это про качество внимания. Хорошо опираться можно только тогда, когда хорошо отталкиваешься. Чем сильнее и яснее отталкиваешься, тем легче потом отдаться опоре. Чтобы это стало понятнее, нужно буквально почувствовать это в мелочи, в маленьком движении, но очень отчетливо. Как прыжок от борта. И второе — мы еще попробуем другой вариант, где можно будет померить, как это работает: опереться спинами друг к другу, подняться, как на качелях, и снова на пол. То есть если можно подняться, значит, вы действительно хорошо отобрались, хорошо опираетесь спинами друг к другу.
