Здесь, конечно, многое построено на восточных практиках, на восточных интуициях. Это как раз та логика, где слабость побеждает силу, где устойчивость побеждает прямое сопротивление. В каком смысле? В очень простом: если на вас летит паровоз, то, извините, лучше дать ему дорогу. И в этом смысле такая устойчивость для нас часто оказывается менее доступной, чем сила. Потому что устойчивость у нас обычно не связывается с телесной гибкостью и способностью разделять, отпускать, перераспределять, а связывается с чем-то логическим, жестким, удерживающим. Со слабостью тоже связано слишком много негативных коннотаций, и они не позволяют признать собственную гибкость, которая у всех есть, и собственную устойчивость.
Если говорить о теле, то устойчивость находится не в зажатости, а, например, в коленях — в возможности двигаться вверх и вниз, сгибаться, а не стоять как деревянный мальчик. Жесткую структуру, конечно, уложить легко. А вот структура, которая умеет быть устойчивой, подвижной, которая как будто все время чуть окружна, живая, — она и равновесия не теряет. Потому что человек способен чувствовать опору земли через изменение положения центра тяжести. И действовать сферически, объемно, а не только линейно. Если вы теряете равновесие, то нужно не напрягаться, а, наоборот, обмякнуть. Но для нормального социального человека привычный способ — напрячь плечи и поддерживать себя за счет плечевого пояса.
Очень часто видно, что человек как будто подвешен на вешалку: центр тяжести и напряжение находятся в плечах, а все, что ниже, болтается почти без участия. Поэтому обмякнуть сложно. Слабость в коленях ассоциируется с унижением, с малостью, с тем, чтобы стать меньше. А это уже связано с оценками, с длительным опытом отношений, где быть ниже — плохо. Этот инстинкт продолжает жить в теле в виде избыточной жесткости суставов. Хотя вообще-то суставы нам нужны для того, чтобы сгибаться. Связки, мышцы, вся эта организация тела нужны для пластичности, чтобы поддаваться влияниям, а не только сопротивляться им. Но тело привыкает быть жестким и перераспределять центр тяжести в голову, в плечи, иногда еще и в таз, который тоже может становиться таким фиксированным.
Если говорить о хорошей телесной структуре, то это состояние, когда все тело как будто «дышит», все суставы сгибаются. Мы вчера, кстати, говорили про пьяного и про алкоголь. Не в смысле больших доз, не до потери сознания, а в том смысле, что алкоголь действительно снижает часть этих зажимов. Пьяные люди становятся пластичнее, мягче, суставы начинают действовать свободнее. Конечно, это не рекомендация, не надо это романтизировать. Это просто наблюдение. Алкоголь потому и популярен, что он культурно встроен и дает сравнительно безопасный, сравнительно безвредный способ временно ослабить социальный контроль, если не переходить границы. Поэтому он так распространен — в Греции, в Италии, во Франции, в Чехии. Но при этом в теле все равно остается вопрос: кому удалось найти другой способ, а кому нет. Кто-то продолжает жить только через силу.
Поэтому важно уважать структуру, в которой гнется поясница, сгибаются колени. Если не сгибается вообще ничего, то такую конструкцию очень легко уронить. Достаточно просто отпустить руки — и все. А задача как раз в обратном: научиться пользоваться телом, дыханием, зрением, чувствительностью, пластичностью, медленностью. И тогда уже не нужно столько грубой силы. Не обязательно сразу делать из этого что-то глобальное и драматическое. Нас вообще не учат придавать значение мелким деталям: как мы дышим, что ощущаем, как двигаемся, как лечимся, как устроены наши маленькие телесные привычки. Поэтому и возникает это общее: «ничего особенного», «со мной все нормально». Как дела? Нормально. Есть что-то? Да нет, ничего особенного.
Но если заниматься терапией, связыванием и дезинтеграцией, то очень важной становится работа по разбору этого «нормально» на кусочки. Что именно в моем опыте я называю нормальным? Что именно я так обозначаю? Это и есть возможность выйти из глобального, недифференцированного влияния и начать замечать детали. Поэтому можно делать очень многое, но мне кажется важным не расшатывать сразу привычные способы существования, если они знакомы и действительно помогают справляться. Другое дело, что у них есть цена. И вопрос не в том, что мы делаем, а в том, какой ценой это достигается. Если вам так удается жить, если это работает, тогда вопрос только один: за счет чего? Что при этом теряется? Какие конструкции для этого создаются?
И, наконец, про звук. Даже без слов бывает важен звук, который идет от середины, что-то вроде открытого «а» или «ма», звук с открытым ртом, который точно опирается на диафрагму. Активен он или нет — это уже другой вопрос. Но были два забавных эпизода. С одной стороны, крик действительно может поддержать разрядку. А с другой стороны, крик может испугать самого кричащего. Мы ведь всегда слышим собственный крик. Я это наблюдала, и это было очень наглядно. В одном случае молодой человек с маленькой девочкой начали что-то делать со звуком, и никакого крика в итоге не случилось. А в другом ярком эпизоде была девочка, и там был не крик, а шипение. То есть звук может быть любым, если он помогает что-то поддержать. Диафрагмальный звук, конечно, более телесный, более опирающийся, но вообще звук может быть разным.
Важно только, чтобы через этот канал не происходил избыточный выброс, после которого человек сам себя пугает и теряет ориентировку. Поэтому здесь нужна осторожность: не пугать себя и не входить в ярость. Ярость как раз не позволяет ориентироваться, она нападает на саму возможность замечать, что со мной происходит, и удерживать себя в ситуации. Поэтому вопрос не в том, должен ли быть какой-то звук. Конечно, он есть. У каждого он есть. Но никто вам его не скажет заранее. Его можно находить только от обратного — от живого, от настоящего, а не от фиксированной схемы.
Если говорить о напряжениях, то это те напряжения, которые прерывают вдох и движение. У Вовы, например, произошло несколько изменений в том, как он рассматривает течение энергии. Он добавил представление о естественном ходе: энергия накапливается в центре и разряжается через периферию. То есть энергия приходит извне, попадает в центр, там накапливается, концентрируется и потом разряжается. И это очень простой закон, тем, собственно, мы и занимаемся. Голова, руки, ноги, слух — все это периферия. Центр — это то место, где накапливается. И это простейшая схема, которая работает почти как универсальный закон: от простейшего до вселенной — накопление, разрядка и снова накопление.
Поэтому организму и нужно новое накопление. Полнота и удовлетворение возникают тогда, когда разрядка происходит не просто в воздух, не куда-то мимо, не в пустое поле, не в случайное рассеивание, а в соответствии с тем направлением, которое связано именно с этим видом энергии. Если этого не происходит, то и разрядка будет неполноценной, и накопление тоже. Весь цикл нарушается. Дыхание очень хорошо повторяет эти процессы. Глубокое дыхание, спокойное дыхание, учащенное дыхание — все это показывает, как устроена разрядка и накопление. И во всех этих действиях важна волна, ритм, заземленность ситуации.
В терминологии телесной терапии это и называется заземленностью ситуации. Например, при гипервозбуждении дыхание действительно должно быть достаточно учащенным — человек не сможет медленно дышать и быстро разряжаться одновременно. Это невозможно. Но если человек отдыхает, а дыхание у него все равно учащенное, это уже показывает отсутствие заземленности и непримененность к ситуации. То есть тело здесь, а сам человек как будто не здесь. Дыхание где-то отдельно. Мы не находимся полностью в той ситуации, в которой находимся. Поэтому во всем важен баланс — установление равновесия, адекватности. Собственно, это и есть адекватность ситуации: человек и ситуация должны быть соразмерны друг другу. И работа сейчас идет уже не только с внутренним балансом, но и с балансом между человеком и ситуацией.
Если кто-то замечал у себя контроль, синхронизацию контроля, то это тоже важный момент. Контроль всегда связан с попыткой предопределить ситуацию. Вот это и есть его суть — предопределить. Все время заранее себя представить, заранее все организовать. Поэтому все, что позволяет отказаться от предопределения или хотя бы заметить его, становится терапевтически важным. Можно, например, посмотреть, как на это будет реагировать шея. Мы сейчас берем только одну из возможностей, одно упражнение, и смотрим, как это влияет на осложнение, на разрядку, на зависимость. Не нужно перечислять все действия, которые нарушают привычный социальный стереотип. Достаточно наблюдать, что происходит.
Если мы работаем с телом или даже в вербальном контексте, то у нас всегда есть два пути. Первый — это возвращение к тем этапам, где определенные ресурсы были заблокированы, где доступ к ним был прерван. Тогда эти ресурсы постепенно интегрируются в личный опыт. Даже не реинтегрируются, потому что, возможно, они никогда и не были по-настоящему интегрированы. Это первичная ситуация. И практически именно этим мы часто и занимаемся: делаем упражнения, немного регрессируем и находим, что уже в этой ситуации можно обладать ресурсами и возможностями.
Второй путь — обращаться к зрелому ресурсу, к пониманию. Если ты уже знаешь, то можешь что-то делать. Можешь обращать внимание, работать, дышать, заземляться, замечать, что именно защищает шея, что она поддерживает. Да, это и есть ресурс. У тебя есть ресурсы, представьте себе. И, опираясь на себя, ты можешь действовать сильно, чувствуя свою силу, свою устойчивость, свою гибкую опору. Тогда и для контроля возникает другая задача: он перестает так мощно контролировать. Это тоже возможность. Тогда знание соединяется с ресурсной частью, с энергией, и восстанавливается связь, балансировка. Как в сообщающихся сосудах: если здесь появляется сила, уверенность, устойчивость и опора, то там контроль уже не должен быть таким тотальным.
По поводу эксперимента. Я сегодня вспоминала, как в медицине, когда было огромное количество болезней, травм, нарушений, всегда отмечали способность организма устраивать обходные пути. Если у тебя травма и рука не действует, ты говоришь: «Поднимите руку». Человек отвечает: «Не могу». А если сказать: «Достаньте шляпу», — он вдруг делает движение. То есть это способ построить обходной путь. Если переправа разрушена, значит, нужно повесить канат. Поэтому не обязательно взламывать защиты. Организм, мы сами, наш организм вместе с нами — неважно, как это назвать, — вырабатывает привычный способ справляться со стрессом. И этот способ часто действует достаточно успешно.
Почему успешно? Потому что блокирование чего-то — это цена за успешное разрешение какой-то ситуации, какой-то травмы. То, с чем мы имеем дело сейчас, — это не сама проблема, а цена, которую мы платим за успешное решение. Удалось сохранить защиту, удалось сохранить здоровье, удалось сохранить контакт, удалось сохранить любовь. Но цена за это оказалась такой-то. Например, потеря возможности что-то делать, быть достаточно агрессивным, быть достаточно слабым, быть достаточно живым. Поэтому мы работаем не с проблемой как таковой, а с ценой. И если знаешь цену, то можно попробовать с собой договориться.
Поэтому сегодня я здесь, и все хорошо. Как я могу? Чувствуете, как жестко толкаетесь? Это нормальный, жесткий способ. Мы все эксперименты не сможем сделать, но если вы строите исследование, вы можете это изучать. Толкаться плечом, например, бывает очень приятно. И тогда возникает вопрос: что получается? Объятие? Конкуренция? Следующее упражнение тогда уже без плеча. У нас вообще в жизни многое запрещают: брать, обниматься и так далее. Если логически посмотреть, то половина воспитания связана с тем, чтобы руки стали как будто кабинетными, функциональными, лишенными интереса. А ведь у рук огромная функция интереса. Так же как функция ног — не только держать, но и опираться, двигаться, чувствовать.
Ноги могут быть не только удерживающими. Можно дальше смотреть, что позволяет чувствовать гибкость, что позволяет пластичность. Руки вообще могут очень многое: раздвигать, расширять, ощупывать. Младенцы этим прекрасно пользуются — тянутся, трогают, разводят пространство. Но как только младенческий возраст заканчивается, взрослые перестают этому радоваться и начинают этого бояться. Не просто бояться, а жестко пресекать: не трогай. Потом добавляется еще и опасность проявления, и стыд. Не трогай себя, не трогай другого, это стыдно, некрасиво, ужасно. И человека вообще оставляют в непонятном положении: что можно, что нельзя, где я, где другой.
С этим органом — с рукой, с прикосновением — работает не только физиология, но и отношение к себе. «Не трогай» становится почти универсальным правилом. Не трогай, обидишь, испортишь, не трогай ничего. И вообще непонятно, что можно, а что нельзя. Так возникает табуирование тела. И это касается не только прикосновения, но и интереса, и исследования, и самого права чувствовать. Поэтому потом даже взрослые, вполне социализированные люди продолжают пользоваться очень примитивными каналами регуляции. Например, детей заставляют слушать, фиксируя взглядом, буквально через глаза удерживая канал контакта.
Вы помните, это был звук рекламы. Потом снова пошло тихо. Причем регулируется это очень резко: было тихо, потом — хлоп, реклама, и звук начинает идти очень активно. Как только реклама, сразу включается другой режим. Это, кстати, хороший пример того, как работает канал, связанный с очень интересным созреванием. Возможность поддерживать некоторые формы созревания через звук, через внимание, через резкое включение и выключение. В этом смысле есть возможность поддерживать некоторые формы созревания, а можно и пользоваться этими механизмами вполне манипулятивно. И взрослые тоже этим успешно пользуются.
Например, детей заставляют слушать как? Глядя в глаза. И это делается еще и для того, чтобы усилить воздействие. Если ребенок не смотрит, у него остается возможность как-то избежать, не впустить это в себя полностью. А когда его фиксируют взглядом, когда требуют: смотри в глаза, — тогда становится очень сложно. Это вообще целая серия задач, которым человек постепенно учится. Он учится вроде бы смотреть, но чуть в сторону. Если взгляд не удерживается, то он уже почти не слушает. И тогда возникает некоторый телесный фактор, который Райх называл очень важным. Я сейчас, может быть, не совсем точно воспроизведу формулировку, но речь идет о качестве взгляда, о том, как человек присутствует глазами.
Есть ведь люди, у которых взгляд как будто отсутствует. Человек вроде бы здесь, а на самом деле его нет. Это очень заметно и в живом контакте, и даже в современных формах общения. Как в телефоне: есть звонок, есть голос, а самого оппонента не видно. И понятно, что с этим делать не всегда ясно. Но ведь и в живом контакте бывает то же самое: человек как будто не дан надолго, он привычным способом находится не в контакте с реальностью, не в контакте с окружающим. Это такой двойной фактор. Люди, склонные к расщеплению, в том числе и в клиническом смысле, как раз часто демонстрируют этот самый не удержанный взгляд. Человек здесь, а при этом его точно нет. Взгляд уходит в сторону, вверх, закрывается. Глаза есть, а контакта нет.
Поэтому и то, что известно про пение, тоже очень важно. Там ведь не случайно существует вся эта терминология: беречь голос, работать с диафрагмой. Хороший голос — это разнообразный голос. Это не просто голос, идущий из нижнего регистра. Это голос, который можно направлять куда угодно, который может задействовать разные части тела. Кто занимался пением, тот знает, что голос можно пускать сюда, туда, обратно, через все тело. Это уже отдельная тема — направление, направленность, импульсы. Людям, которые занимаются танцами, пением, вообще телесными практиками, очень много приходится иметь дело с этими функциями тела. Потому что если какие-то каналы, какие-то образы, какие-то контактные возможности заблокированы, то и возможность выразительного присутствия, возможность быть услышанным, возможность вызвать отклик тоже не случается.
Взгляд, который поет в себя, никому не интересен. Точно так же есть люди, которые говорят в себя. Человек говорит, а через какое-то время понимаешь, что его уже никто не слушает. Потому что он говорит сам в себе. То ли он не направляет голос, то ли голос внутри себя останавливается, то ли еще что-то происходит, но это всегда дает определенный эффект. Поэтому я сейчас попробую сделать очень простое упражнение.
Все уже пришли, все здесь? Можно работать в паре. Посмотрите, с кем бы вы хотели поработать в паре в контексте противоборства. Именно в этом контексте. Вы выбираете для себя. И, пожалуйста, сейчас объединитесь в пары. Сейчас я буду объяснять, что делать. Понятно, что это вопрос внимания. И очень важно заметить собственную реакцию. Например: дайте мне внимания — и меня сразу это взбесило. Я не так себе это предполагал. Но в этом как раз и суть: увидеть импульсы той силы, которая у вас есть, в зависимости от ваших потребностей и желаний, и того противодействия, которое приходит извне.
То есть в принципе, когда ты знаешь, что реально с тобой происходит, это уже довольно просто. Если ты знаешь свои особенности, то очень важно к ним присмотреться, укрепиться в этом знании. Тогда уже и соревноваться проще, и, может быть, получается лучше. Потому что ты ко всему этому относишься серьезно. Ты это серьезно рассматриваешь, и тогда что-то удается. Понятно? Ну, наверное. Но это можешь знать только ты сам. Это очень связано с тем, чего тебе не хватает, когда, скажем так, у тебя есть цель, есть требовательность, есть какая-то конкуренция, какое-то преодоление противодействия, или просто необходимость себя продвигать, быть видимым, активным, присутствующим, даже агрессивным.
Я сейчас пытаюсь это соединить. Но, по крайней мере, это уже опыт. Если ты почувствовал, что, когда ты это ощущаешь, это становится чем-то, на что ты можешь опереться, — значит, это помогает.
