Наверное, эту лекцию, поскольку она входная, я буду строить короткими тезисами. Тезисами, которые, с одной стороны, могут показаться необычными, с другой — скучными, но при этом имеющими прямое отношение к тому, чем мы занимаемся. А занимаемся мы психологической практикой, и в частности развитием частной психологической практики. То есть той ситуацией, когда любой человек, который в этом заинтересован, может нанять себе частно практикующего психолога для того, чтобы тот помогал ему разбираться с тем, как строится его психическая жизнь, что вообще с ним происходит.
Это не является лечением в том смысле, в каком идею лечения понимает большинство людей в соответствии со старой прагматической ориентацией: будто у всех людей сначала все в порядке, потом наступает какая-то болезнь, что-то разлаживается, и надо быстро привести все в порядок, чтобы опять все так же двигалось. В таком представлении ценности самого человека, по сути, не существует. Каждый просто муравей, который бежит в общем потоке. И если у него одна лапка плохо работает, надо сделать так, чтобы лапка снова заработала и он побежал в тот же общий поток.
Современная частная психологическая практика, наоборот, ориентирована индивидуально. Это ориентация работающего психолога на уникальность каждого человека, на то, что именно с этим человеком, именно с тем, что было в его истории, именно с тем, как действуют разные факторы, именно с его глубинными тенденциями и нужно разбираться. Причем особая тонкость заключается в том, что разбираться с этим и принимать решения о том, что делать дальше, все равно должен сам человек. Это не ответственность психолога. Моя ответственность — показать, как что работает, показать, каким образом какие-то программы между собой сталкиваются и мешают работать одна другой. А какую из этих программ, в каком порядке выберет человек, будет ли он что-то отключать или, наоборот, продолжит — строго говоря, это не мое дело.
Например, если человек пьет, употребляет алкоголь, то не мое дело требовать от него трезвости. Это действительно никак не мое дело. Это его выбор. И в соответствии с этим выбором мы можем дальше сотрудничать: по поводу того, что он хочет уменьшить, по поводу того, что он хочет оставить все на прежнем уровне, и так далее. Строго говоря, это не мое дело. Точно так же, как личное дело каждого человека — это его смерть. Она все равно будет. Один хочет таким способом к ней прийти, другой — другим. И моя задача просто помочь ему увидеть тот путь, который планируется, и все.
Здесь важно слово «планируется», потому что у нас много чего вообще не планируется. И здесь мы сталкиваемся с некоторой моделью того, как построена совокупность разных процессов в этом мире. Как ни странно, моделью почти физической. Например, с идеей о том, что время — это психологический фактор. То есть это то, что существует в психике человека, потому что существует память. Нет памяти — нет времени. А что есть? Есть разная скорость разных процессов. И посредством одной скорости одного процесса мы можем измерить скорость другого процесса, то, как они друг с другом соотносятся. А кроме процессов, по большому счету, ничего нет. Один процесс идет очень медленно, другой побыстрее, третий совсем быстро.
Если представить это зрительно, то проще всего — как весной, когда тает снег и образуется множество ручьев. Они текут по градиенту: от более высокой точки к более низкой, от точки, где больше потенциальной энергии, к точке, где меньше. И все процессы имеют некоторую тенденцию. Эту тенденцию Жан-Мари Робин когда-то красиво обозначил как «ит-ситуации», хотя к нему по этому поводу было довольно много претензий. Что такое «ит-ситуации»? Ведь It — это то, что относится к человеку. Если обращаться к автору этого термина, к Зигмунду Фрейду, то в его поздних работах It обозначает все то, что связано с телом, вообще все, что связано с телесными потребностями. И тогда «ит-ситуации» — это, строго говоря, бессмыслица. Но тем не менее такой термин был введен, и он означает, что ситуация вообще-то движется в определенную сторону.
То есть я прихожу, например, для какого-то обсуждения и вижу, что ситуация движется к конфликту. Этот конфликт может быть более эмоциональным, можно его эмоционально эффективно избежать, но в любом случае он проявится, потому что, похоже, у меня и у другого человека, с которым мы договариваемся, разные точки зрения на происходящее. И тогда наша задача — как-то этот конфликт пережить. То есть признать, что он есть, что я считаю так, а он считает иначе, и дальше решать, что мы будем с этим делать, каким способом мы этот конфликт разрешим, как согласуем.
Иначе говоря, в этой модели, которая мне больше всего нравится, мы имеем дело с определенными потоками, с такими весенними ручьями, которые что-то несут. Эти потоки бывают более сильные и более слабые. Например, есть поток, который называется сексуальная жизнь человека. И он как-то идет. Его все равно надо как-то проживать, потому что он будет двигаться к своему закономерному завершению. Игнорировать его бессмысленно, потому что он все равно будет происходить. Управлять им тем более бессмысленно. Он касается всех, касается других людей. Поэтому важно его замечать, важно обнаруживать то давление, которое там есть. И это давление отдельному человеку может принести очень много вреда. Принесет ли оно ему пользу? В общем, не особенно. Разве что можно из пункта А в пункт Б попасть чуть короче, чуть быстрее, используя этот поток. А так больше вреда от сопротивления.
Такие потоки относятся и к обеспечению стабильности своей жизни, и к спокойствию, и к поискам себя. Потому что в течение всей жизни люди ищут себя. И в этом смысле они не меняются, они просто больше становятся собой. Здесь было хорошее высказывание: чем дальше движешься и чем больше, как кажется окружающим, изменился, тем на самом деле меньше изменился — просто больше стал собой. Но этот процесс страшный. Страшный по определению, потому что, во-первых, все движутся к смерти, а у нас принято замечать только одну сторону — стремление к жизни.
И здесь снова приходится ссылаться на позднего Зигмунда Фрейда, на те его работы, которые часть учеников в свое время отвергла, хотя, по сути, он отверг учеников. Речь о том, что то, что мы вообще такие, что мы находимся в данном моменте, — это встреча двух тенденций: стремления к смерти и стремления к жизни. Благодаря этим основным потокам я нахожусь вот здесь. Потому что с теми биологическими, социальными и прочими процессами, которые происходят, механизмы регулирования, механизмы того, чтобы оставаться собой и не растворяться в этих потоках, как-то позволяют удерживать мое «я». Но постепенно это размывается. И в конце концов размывается совсем — той самой смертью, которая так страшна. Страшна с точки зрения другой тенденции, с точки зрения желания жить.
В общем, это все время некоторое равновесие между разными тенденциями. Если я закрываю глаза и хочу понять, что вообще нет смерти, не будет ее, это все придумки, я буду жить вечно, вот я уверую и нормально буду жить вечно, — отлично. Это значит, что я только что проигнорировал другую сторону вопроса. В этом тоже нет ничего особенного, потому что от того, что я игнорирую поток, который меня несет, он никуда не девается.
И это относится к области занятий. Стоит мне продолжать заниматься тем, чем я занимаюсь, или уйти? Пока есть основания оставаться — остаюсь. Когда основания уходят, я, конечно, начинаю интересоваться еще чем-нибудь, потом еще чем-нибудь. Это нормально. То есть важна сама идея баланса, идея о том, что, с одной стороны, у нас есть всякие соображения о том, чего стоит делать, где стоит находиться. Есть какие-то программы. А с другой стороны, есть движущие силы, потоки, этот градиент, который нас куда-то тащит и который нужно учитывать.
Я помню, что в подростковом возрасте у меня была понятная идея про хороший мотоцикл. А потом, спустя много лет, где-то к пятидесяти годам, я подумал: может быть, стоит ее осуществить. И посмотрел, что происходит с моими сверстниками, которые это осуществили. Да, они побились. Кто как. Потому что одно дело — кататься на мотоцикле в двадцать лет, и другое дело — в пятьдесят. Мечта, программа, идея осталась, а вот этот градиент не учитывается: уже нет, уже не годится. Так же, как не годятся и другие вещи. Нужно уже осторожнее. И в этом смысле я могу, конечно, возражать, что нет, будем вечно молоды и так далее. Но это просто другой путь к смерти. И таких людей мы тоже видели в последнее время, некоторое количество, приблизительно этого же возраста, которые как-то не переходят на следующий уровень.
Та форма активности, тот уровень активности, который раньше был возможен, оказывается уже невозможным. Например, невозможно четыре раза в месяц летать со сменой часовых поясов на семь часов в одну сторону, а потом в другую, на четыре дня. Потому что организм уже не годится. При таких переменах туда-сюда неважно, куда ты летишь — хоть на Таити. Это не зависит от того, ужасное это место или прекрасное. Это, кстати, хороший способ убрать близкого к пенсионному возрасту топ-менеджера в разных компаниях — посылать его на разные конференции, например из Штатов в Сингапур. Прекрасные условия, все отлично, только не годится.
То, что касается жизни, мы очень часто делаем какие-то вещи, не соизмеряя их ни с возрастом, ни с возможностями, ни с окружением. Основная ошибка в том, что мы частично просчитали ситуацию и не видим других ее сторон. Или, наоборот, предпочитаем видеть только какие-то долговременные стороны ситуации и заранее переводим себя совсем в состояние инвалидности. Нет, и то, и другое, и третье требуется решать в каждый момент. И для этого очень важен другой человек с другим взглядом. И для этого очень полезна работа в группе, потому что там много людей с другими взглядами.
Если группа преодолевает тот барьер, после которого люди могут вполне открыто говорить о своих несогласиях или, наоборот, о каких-то эмоциональных реакциях, которые неудобны, то они дают человеку, который рассказывает о себе, очень важный материал. Материал для того, чтобы учесть больше параметров по поводу того, что вызывает, с чем вообще связана его жизнь в этом мире.
Таким способом гештальтерапия преобразовала психоаналитическую идею. По-хорошему, конечно, надо было бы начинать все это с лекции про классический психоанализ, но я просто коротко напомню тем, кто знает, и отошлю тех, кто не знает, к чтению на эту тему. Идея была следующая: человек как бы состоит из трех частей — Ego, Super-Ego и Id. Это психоаналитическая идея. А потом она была преобразована в гештальтистскую, но уже не как идея вечных и постоянных субстанций, а как идея процессов.
Вместо Super-Ego у нас появляется некоторый процесс, который обозначается как Personality, как всякие идеи про себя, которые мне дали. Например, идея о том, как стоит одеваться, как стоит выглядеть, что хотеть, а что не хотеть в этом мире. Как относиться к ловле покемонов, например, или к чему-нибудь еще. Все эти идеи о том, как и что делать, как раз и составляют Personality, мое отношение к одному, к другому, к третьему.
Другой процесс — это то, что обозначается как Id-функция. Id — это совокупность массы наклонов, градиентов, по которым течет множество потоков в теле и вокруг, и которые меня сдвигают, подгоняют в какую-то сторону. Хорошо, когда эти тенденции, эти потоки совпадают с тем, что у меня актуально происходит со всякими идеями о том, что нужно делать. И совсем беда начинается, когда они идут в разные стороны.
Скажем, когда я по привычке считаю ценным качеством человека общительность и пытаюсь быть общительным, гостеприимным, в то время как у меня нарастает желание уединиться и послать всех. Тогда сталкиваются два потока, два направления. Одно из них уже через двадцать минут после встречи с человеком говорит: «Окей, я очень рад тебя видеть, ну пока тогда», — и я пошел, чтобы оставаться со своими мыслями сам по себе. А другое говорит: «Ну как же, я общительный, активный, поэтому мы продолжим тусоваться».
Но если я при этом игнорирую силу, которая меня влечет прочь, то эта сила все равно что-то деформирует. Она как-то изменится. И для того чтобы, например, оставаться вместе, я буду пытаться ее заглушить алкоголем. И тогда при встрече показательным образом напьюсь. Это некоторый способ не посылать другого человека. Послать, но косвенным путем.
А что тогда получается с Ego? В этой модели Ego оказывается просто тумблером. Это очень старая, изначальная идея гештальтерапии: Ego — это тумблер, который выбирает, то ли дать возможность проявиться этим идеям и выполнять их, то ли дать возможность проявиться каким-то процессам, тем тенденциям, которые есть. Если я все время даю проявляться Id, я выгляжу как совсем сумасшедший. Потому что если я реагирую на все эти процессы непосредственно, то, например, стало мне жарко — я снимаю одежду, стало холодно — надеваю. То есть я непрерывно буду пытаться что-то поддерживать в соответствии с этим.
Вы скажете: а что тут такого, мы же все так делаем. Например, сейчас всем стало жарко, будет перерыв, дойдем, переоденемся и придем. Ну да, но если я сумасшедший, то я могу делать это прямо сейчас. И таких сумасшедших я знал в достаточном количестве. Вот стало жарко — и все, нормально: просто он, как большой ребенок, сразу раздевается или одевается.
Что касается коррекции этого процесса, да, это возможно. Возможно за счет некоторых волевых усилий и того важного переживания, которое называется терпение. Но и с терпением есть сложности, потому что это привычка, которая тренируется. У некоторых людей она натренирована до такой степени, что у них уже просто есть привычка терпеть. То есть вроде все хорошо: человек оказывается в комфортном месте, может ни о чем особо не беспокоиться, а все равно продолжает терпеть. И это терпение как бы отделяет его от того удовольствия, которое может быть получено, потому что именно эта привычка оказывается основной. Пока у меня включена привычка терпеть, я тогда, в общем, чувствую именно это.
Точно так же, как есть живая материя. Вот такое понятие — живая материя. И у этой живой материи есть следующая особенность: вообще живая материя состоит из клеток. Можете протестовать, а тем не менее живая материя состоит из клеток. И это клеточное строение есть у кого угодно: у дерева, у травки, у меня, у той курицы, которую я когда-нибудь съел, и так далее. Все состоит из клеток, вся живая материя. Вот так же все сознание состоит из гештальтов. Гештальт — это образ.
Есть ли сознание без гештальтов? Нет, нету. Потому что это то, из чего состоит все сознание. Чтобы мы что-то запомнили, мы не запоминаем поток как поток, а запоминаем его как какие-то явления, какие-то действия, какие-то слова, которыми мы можем это обозначить. Потому что пока у нас все не структурировано, не поделено на эти клетки, у нас нет никаких функций сознания, в том числе памяти, мышления и так далее. То есть чем плох гештальт? Тем, что он лежит в основе психики. И поэтому мы можем ненавидеть это слово, можем его любить, можем считать, что это что угодно. Это как слово «клетка». Ну клетка же плохо, кто же хотел бы в клетке оказаться? Никто не хотел бы, конечно. И вне биологического смысла слово «клетка» имеет нехорошее значение. Можно только нежно говорить «клеточка». О гештальте почему-то нежно не говорят, но ладно.
Во всяком случае, то, что касается гештальт-терапии, это направление, которое в процессе использования находок в области психологии дошло до этого клеточного уровня, до совсем минимального уровня. И естественно, что этот клеточный уровень оказался связан с такой особенностью, как понимание другого человека, то есть с тем, чтобы убрать всякие иллюзии. И если мы убираем иллюзии, тогда у нас получаются все эти принципы гештальт-терапии.
Например, принцип «здесь и теперь». Ну да, а где вы еще можете быть? Сознание отдельно от тела — это вопрос спорный, не знаю. Тело отдельно от сознания я встречал, сознание отдельно от тела — не знаю. Во всяком случае, место встречи тела и сознания — вот оно, в данный момент. Другого места просто нет. Нет места, где можно было бы расположить мое сознание, куда я мог бы его отправить без себя. Хотя есть всякие фантастические истории о том, что я лежу и мечтаю о чем-то, и от этого мое сознание куда-то отправилось. Никуда оно не отправилось. Я лежу здесь и мечтаю, вот и все. Никакое сознание никуда не отправилось.
То есть этот принцип про то, что все происходит здесь и теперь, нужно понимать не как запрет думать о чем-то, что не является здесь и теперь, а как указание на то, что о чем бы мы ни думали, мечтать, вспоминать мы все равно можем только здесь и теперь. Я могу рассказывать о своем детстве. Но где мое детство? Нет его. Оно приблизительно там же, где начало лекции и сегодняшний завтрак. То есть дистанция от прошлого до настоящего — бесконечность. И каждый момент просто улетает в эту бесконечную пропасть, и все, и оттуда никогда не вернется. Поэтому любой разговор имеет смысл только здесь и теперь.
Если человек мне, например, рассказывает: «А вот я сегодня как раз вспомнил, сейчас хочу вам рассказать страшный сон», — говорит мне клиент, и дальше рассказывает какую-то историю про то, что кто-то кого-то пожирает и так далее, — вообще-то он рассказывает это в данный момент. Он адресует это мне. И значит, тогда он, может быть, меня пугает. Может быть, пытается мне сказать о том, что ему очень плохо, что он в процессе самопознания обнаружил у себя какой-то очень большой внутренний конфликт. Может быть, еще о чем-то. Но это то, что происходит именно в настоящий момент, потому что в другой момент это произойти не может.
Точно так же человек, который рассказывает о своем ужасающем или прекрасном будущем. Как это называется по-научному? Катастрофические или анастрофические ожидания. Катастрофические ожидания — это когда я ожидаю, что все будет плохо: ужас, ужас, ужас. А анастрофические — что все будет прекрасно. Да какая разница? Я все равно есть сейчас. И тогда получается, что этими переживаниями, строя себе какие-то картинки о том, что дальше будет ужас, ужас, ужас, я каким-то образом себя останавливаю. От чего я себя останавливаю? Чтобы не делать то-то, или то-то, или то-то. Для чего я использую эти катастрофические фантазии? Для чего я так подробно, например, читаю какую-то историю о том, каким способом погибнет жизнь на Земле — от того, что солнце вспыхнет или еще что-нибудь? Этим я что-то с собой делаю. Зачем я это делаю? Наверное, не просто так. Наверное, я туда что-то отправляю.
То есть что мне не нравится? Например, мне что-то не нравится в реальности, в жизни, а я вместо этого начинаю фантазировать про то, как солнце вспыхнет и все сгорит. Ну, типа, чтобы ничего такого не делать. Потому что тот уровень дискомфорта, который есть, изменить слишком опасно. Как писал один известный поэт: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». То есть как-то себя остановил такими катастрофическими фантазиями — хорошо. Или наоборот, повесил перед собой какую-нибудь морковку по поводу прекрасных ожиданий: как все будет отлично, когда я буду таким-то, таким-то, или у меня будет это, или еще что-то. И дальше моя жизнь уже приобрела направление, я куда-то двигаюсь. Но все равно все это происходит в данный момент, и это разные рычаги, посредством которых я что-то делаю с собой.
Другой принцип — это принцип «я и ты». Это тоже очень важный принцип, потому что сознание — это некоторый процесс, которым мы можем обмениваться, и в этом смысле гештальт — это такая разменная монета. Это что-то, что соответствует каким-то единицам оплаты. И этими единицами мы обмениваемся. Если я могу у другого человека вызвать какой-то определенный образ, то у нас произошла передача этого образа. То есть у меня был какой-то образ по поводу того, что ему стоит сделать. Например, человек не знает, каким образом открыть дверь. Вот, скажем, в самолете дверь в туалет: она там не распахивается, а отодвигается. И я ему рукой показываю, как это открыть. И он тогда схватил это, сделал и понял. А что он схватил? Мы с ним даже не поговорили, но мне удалось передать ему этот образ действия. И этот образ действия уже теперь стал его образом действия.
То есть для чего существует сознание? Для того, чтобы мы могли передавать друг другу гештальты, то, что мы делаем. А благодаря тому, что мы их передаем, что происходит? Приблизительно то же самое, что происходит у нас на телефонах и компьютерах, когда мы грузим более сложные программы или более простые программы, или какие-то обслуживающие программы, которые помогают что-то обеспечивать в этом мире. В этом смысле я и ты находимся на равном положении. И как от меня тот человек, клиент, с которым мы работаем, чему-то учится, так это невозможно без того, чтобы я от него чему-то научился. Причем мне учиться приходится гораздо дольше. Ему приходится гораздо дольше объяснять, что, собственно, со мной происходит. Но в любом случае получается такой равный обмен: я и ты.
Ну и третье. В той модели, когда у нас все незыблемо, между этим незыблемым протекают какие-то потоки, и мы обращаем внимание на что-то незыблемое, когда у нас есть эти структуры, тогда важно понять очень большую карту местности, что к чему движется и так далее. А когда у нас есть потоки, то гораздо важнее обнаруживать, что, собственно, происходит. И тогда, например, вместо вопроса «почему?» и «зачем?» более разумный вопрос — «как ты это делаешь?»
