Ну хорошо, давайте я буду потихонечку начинать, потому что если мы будем всех ждать, то, может быть, к концу лекции все и соберутся. О чем сегодняшняя лекция? Наверное, о том, что такое наша профессия, что такое интенсив как учебное мероприятие, что такое профессиональная идентичность и как она образуется, о профессиональных кризисах развития в профессиональном сообществе, о чувстве принадлежности или изгойства в прохождении этих кризисов, об интересе к статусу или к работе. Мы все время стоим перед этой вилкой выбора, проходя такие кризисы. И, по большому счету, речь пойдет о каких-то основах философии нашей профессии: о том, чем терапия отличается от супервизии, что такое клиентская работа как некоторая идентичность клиента, и вообще о том, как можно пользоваться интенсивом для того, чтобы развивать коллегиальные отношения.
В свое время Саша Маховиков, на мой взгляд, очень удачно сформулировал, что отношения у нас в сообществе бывают трех типов: коллегиальные, учебные и терапевтические. Все эти три типа отношений представлены в сообществе. Но очень важно понимать, что когда человек учится в каких-то программах, он находится в учебных отношениях. Если он работает как терапевт или как супервизор, он находится в терапевтических отношениях. А если мы оказываемся среди себе подобных коллег в сообществе и принимаем какие-то коллегиальные решения в трудных ситуациях, когда определяем для себя референтные группы, свою принадлежность, ощущение того, что, как бы ни складывались личные отношения, мы все равно можем принимать достаточно ясные коллегиальные решения и быть в профессиональном диалоге, — это уже коллегиальные отношения.
Поэтому коллегиальные отношения являются такой основой безопасности жизни сообщества. Учебные отношения могут быть разными, люди проходят их в разном темпе. Терапевтические отношения действительно обращены к тому полю профессии, которое относится к области практики. А коллегиальные отношения — это про жизнь в сообществе, про то, как остаться одному и переживать какие-то проблемы изгойства или иметь возможность чувствовать себя принадлежащим к какой-то команде, к какой-то группе, к какой-то части сообщества, которая занимается определенным делом. И это, конечно же, очень сильно ставит вопрос о признании.
И вот тут возникает путаница, потому что иногда люди начинают решать проблему признания через достижение. А через достижение проблему признания, принадлежности, принятия вас какой-то определенной группой, референтной для вас, решить невозможно. Можно сколько угодно долго развешивать сертификаты по стенам, можно получать много высших образований, учиться в куче международных программ, но если вы при этом не находитесь в отношениях с коллегами, то все это признание оказывается просто приятными регалиями и таким нарциссическим путем, который ведет к изоляции, к инкапсуляции. То есть я такой великий и прекрасный, я столько программ прошел, столько образования имею, столько сертификатов у меня есть, но если вашей работы никто не видел, если вы эту работу никому не показываете, если вы боитесь ее обсуждать, например, в какой-то референтной группе коллег, то никто про вас ничего не будет знать.
Люди видят ваш сертификат и говорят: да, ну Влад есть, где-то учится, что-то там закончил. Похоже, не глупый человек, но работы не видели, не знаем. И поэтому некоторые удивляются, почему, например, куда-то не приглашают, где-то не замечают. А ответ очень простой: да не знаем мы просто, не видели. Поэтому очень важно, что все, что относится к нашей профессиональной идентичности и к кризисам нашей профессиональной идентичности, проживается в отношениях и в обретении в отношениях чувства принадлежности к определенной группе.
И вот по этому поводу я хотела немножко поговорить о том, что является основой нашей профессии. Основа нашей профессии — это присутствие. Не большие знания, не тренировка памяти по поводу того, что мы знаем огромное количество техник, и не большое количество законченных учебных программ, а именно качество присутствия. Потому что, похоже, это та профессия, где вместо себя, как Данила говорит, невозможно посадить кого-нибудь другого и просто платить ему деньги, чтобы он вовремя кивал и делал вид, что слушает клиента. Это можно, конечно, на пару сессий сделать, но потом клиент все-таки начнет вас обнаруживать и захочет какого-то эмоционального отклика.
И вот здесь существует засада: наша профессия, как никакая другая, требует именно личной привлеченности, личного присутствия, какой-то пронзительности, честности, какого-то биения сердца в этом контакте. Потому что если этого нет, если это уходит, то уходит все. Невозможно в этой профессии оставаться. Деньги можно заработать менее токсичным способом. И если работать становится неинтересно, если достижения оказываются единственным ответом на вопрос, зачем я нахожусь в этой профессии, то это тупиковый путь. Он никуда не ведет.
Признание предполагает признание реальности, то есть соответствия, сообразности самому себе. Я всегда привожу такой простой пример, на котором все сразу становится ясно: у меня рост 1,81 м. Это не достижение. Но мне приходится это признавать как некоторую феноменологическую реальность, потому что иначе я буду биться головой о притолоки разных дверей, которые построены для людей меньшего роста. И поэтому это просто реальность. Наш возраст, наше образование, какие-то детские истории, национальная или культурная принадлежность, ощущение того, что я обладаю определенным опытом в развитии своего профессионализма, что я начинающий, например, терапевт или супервизор, или что у меня уже есть достаточно большой опыт такой практики, — это не достижение. Это просто признание того, что я нахожусь на своем месте и хорошо понимаю, кто я.
Но для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно достаточно много времени и достаточно много сомнений. Через сомнения происходит рост профессионализма. Даже клиентский опыт начинается с сомнения. Это очень любопытная штука, потому что я сталкивалась с такой точкой зрения, что профессионализм — это осознавание своих возможностей и грамотное использование этих возможностей. Я определяю профессионализм абсолютно иначе. Я считаю, что с опытом растет количество сомнений. Растет количество тревоги и волнения по поводу того, действительно ли я вижу этого человека, насколько я сейчас могу с интересом включиться в работу с ним.
Потому что поначалу это все любопытно. Представляете, сидит перед вами клиент, и вы думаете: надо же, что с людьми происходит. Потом приходит другой клиент, и вы думаете: ого, и это бывает. Потом приходит третий клиент, и вы думаете: ого, какой бывает у людей опыт. Ну и слава богу, что эти передряги не со мной. А потом, когда вы 5, 10, 15 лет поработаете, у вас исчезает это ощущение. Вы очень много уже слышали, вы очень много кого видели. И тут встает вот эта ловушка: как смотреть на клиента, с которым вы, например, три года уже работаете в личной терапии, свежим взглядом каждый раз? Как не думать о том, правильно ли вы работаете как терапевт, насколько прекрасна и сногсшибательна ваша работа, на которую, например, смотрят ваши коллеги, а интересоваться тем, что происходит с человеком, который сидит перед вами?
И это правда очень серьезный вызов: интересоваться статусом или непосредственно интересоваться делом. Это вызов, через который проходят все кризисы профессионального созревания, кризисы идентичности, кризисы принадлежности и, в конечном счете, переживания присутствия и признания в отношениях.
Я уже начала говорить о том, что развитие в профессиональном сообществе начинается с сомнения. Как люди приходят в терапию? Они начинают сомневаться в том, что их картинка мира, в которой они уже достаточно долгое время живут, достаточно адекватна. Как будто возникает некоторая надежда на то, что другой человек, с которым можно какое-то время быть в контакте, возможно, даст какой-то полезный отклик, какую-то полезную информацию для того, чтобы обратить внимание на какие-то вещи, которых я просто не вижу.
Есть прекрасное определение терапии Хармы Симмонсона, оно мне очень нравится: присутствовать самому и помочь присутствовать другому. Но невозможно помочь присутствовать другому, если я не присутствую сама. Если в тот момент, когда я разговариваю с клиентом, я озабочена только своим статусом и тем, хорошо ли я работаю, правильно ли я провожу интервенции, то я не вижу клиента, я не вижу этого другого человека перед собой. Мне он не интересен, мне интересно, насколько я хороша как терапевт и насколько меня сейчас оценят мои супервизоры.
И поэтому это, конечно, очень большая ловушка кризиса терапевтической идентичности: заинтересоваться работой, клиентом, пространством и полем контакта, а не собственным статусом, собственным имиджем и собственным образом. Когда все силы уходят на это, тогда мы обретаем ощущение страха, отвержения, которое глушит любопытство. А если наше любопытство в профессии оказывается заглушенным, то вся профессия исчезает. Исчезает этот необыкновенный феномен человеческого присутствия, в котором правда чувствуется какое-то биение сердца, то, что мы называем встречей.
Я сразу хочу оговориться: иногда это биение сердца возникает тогда, когда возникает встреча, но переживание близости, синхронности, ощущение услышанности бывает далеко не всегда. И я очень хорошо помню одну сессию в одном из наших с Данилой Багровым курсов, прекрасную сессию, которая мне запомнилась на всю жизнь. Там у нас была немножко классовая борьба в группе, люди были очень разными. Они говорили: у нас разные философии, разные мировоззрения, мы очень из разных миров, давайте об этом поговорим. И они организовали такое терапевтическое пространство.
И вот терапевт говорит клиенту: смотри, мы с тобой уже пять минут разговариваем, а я как-то не могу тебя услышать. Или, возможно, тебе не удается мне передать то, что ты хочешь мне сказать. Давай попробуем еще дальше. Вот уже 15 минут мы разговариваем с тобой, но, похоже, ни мне не удается услышать то, что ты говоришь, ни тебе не удается передать мне то, что ты хочешь сказать. Мы, похоже, еще не встретились. Похоже, нам не удается встретиться. Вот уже 35 минут мы с тобой говорим, и, похоже, мы говорим на разных языках. Возможно, эта встреча произойдет в какой-то следующий раз, и, может быть, мы сможем опереться на опыт этой встречи. Мы вложились очень сильно в попытки услышать друг друга, но не смогли. Видимо, этому что-то препятствовало. Надо думать, что именно, потому что, вероятно, препятствие было настолько сильным, что к нему стоит уважительно отнестись.
Иногда, знаете, люди, оглушенные каким-то стрессом, ничего не слышат, человек находится в шоке. И эта сессия не может быть сессией, в которой мы можем поставить на встречу. Такого человека нужно просто выдержать в его состоянии и не стремиться немедленно сближаться, видеть, слышать и быть в каких-то тесных отношениях, чтобы сердца у нас бились одновременно и синхронно. Это огромный путь, и очень часто не-встреча является очень полезным результатом терапии. Она порождает сомнения и массу вопросов: а почему же эта встреча не происходит?
И мне кажется, что это очень серьезный вопрос. Когда мы рассматриваем сопротивление, различные полосы отчуждения, мы наталкиваемся на ресурсы нашего несовершенства, потому что, похоже, мы не все в своей жизни хотим слышать, мы не все в своей жизни хотим менять. А терапевт — это далеко не тот человек, который, как говорят, «ты же психолог, да, пришел и на раз все решил». Тогда это какая-то унизительная процедура для клиента. Он бился, я не знаю, 35 лет в своей жизни с чем-то, пришел к психологу, а психолог говорит: да ну, вот раз-два — и все, господи, что ты как дурак тут мучаешься ерундой. Так не бывает.
Это очень долгий путь уважительного признания не-встречи, отчуждения, невозможности, сопротивления, неслышания, которое обслуживает какие-то очень важные ценности, которые есть я, тоже я. Я хочу изменить — это есть я. И я что-то не хочу менять в своей жизни, я готов за это дорого платить — и это тоже я. И это очень важные части кризиса терапевтической идентичности: понимать ограничения своих возможностей и не бороться за образ прекрасного терапевта, а скорее видеть, слышать, присутствовать и жить.
Кризис супервизорской идентичности — это тот сложный кризис, когда я уже клиент, я терапевт, а дальше мне надо помочь другому человеку, такому же терапевту, как и я, увидеть что-то еще и поддержать его профессиональную позицию в терапевтических отношениях, возможно, вместе с ним отойти немножечко от его работы и просто обсудить, а что же это было такое. Но вначале надо обнаружить этого терапевта, потому что, может быть, он впал в клиентское состояние от ужаса своей сессии, и, в общем, нет там сейчас никакой терапевтической идентичности.
Надо как-то признать, что, например, работа была терапевтической. Не обязательно сразу хвалить, но все мы хотим оценки. И если супервизор ничего не говорит терапевту по поводу того, что твоя работа, похоже, состоялась и мы можем о ней поговорить, то, может быть, этих слов уже достаточно для того, чтобы терапевт выдохнул и дальше смог просто с большим интересом поговорить о своей работе. Если мы долго мучаем терапевта тем, что «ну да, конечно, вот тут надо вопросами какими-то задаться, что ты от меня хочешь», бедный терапевт трясется как осиновый лист и думает: боже мой, а что же этот супервизор думает о моей работе? Ну что же он мне ничего не говорит про то, что работа была или нет?
В общем, не жмотничайте, какая-то ненужная тугость здесь. Скажите человеку, что работа состоялась, если она состоялась, а дальше предложите о ней поговорить. Если терапевт в состоянии о ней поговорить с интересом, то есть в состоянии взять вашу поддержку его профессиональных рассуждений, его профессиональной рефлексии, может с какой-то гордостью сказать, что у него что-то получилось, а где-то он наткнулся с любопытством или напряжением на какие-то зоны, которые ему хотелось бы обсудить с супервизором, — окей, прекрасно. Все, что было до этого, было преконтактом. Чудесно. Вы как супервизоры поддерживайте, пожалуйста, этот преконтакт.
Потому что если сразу после работы с этим терапевтом спрашивать: «Ну и что ты хочешь от меня, какой у тебя запрос?», часто терапевт чувствует эту ситуацию так, как будто ему револьвер приставили к виску. Что ты сейчас чувствуешь, чего от меня хочешь, давай быстрый запрос. Дайте возможность человеку сформулировать, что он сам думает по поводу этой работы. Возможно, он что-то удержал в этой работе. Была какая-то гипотеза, но он ее не пустил на границу контакта, не озвучил какие-то важные переживания. Они могут оказаться, если мы работаем в такой полевой парадигме, как раз переживаниями клиента, к которому у нас есть доступ иногда только через сдержанные чувства терапевта.
Мы можем эти фигуры избегания нащупать через то, о чем мы молчим. И это тоже задача супервизора — нащупать эти зоны любопытства, напряжения, но перед этим чуть-чуть расслабить терапевта, дать ему почувствовать, что супервизору интересно размышление терапевта. Не только поделиться своими супервизорскими прекрасными мыслями по поводу того, как надо было работать, и сразу вступить в ненужную конкуренцию с терапевтом, а поддержать терапевта как коллегу, как профессионала, который работал, сделал то, что мог, рассуждал, что-то разместил, что-то удержал, и про что-то у него есть напряжение и любопытство.
И только после этого формулируется запрос, потому что, как правило, если запрос хорошо сформулирован, он уже содержит в себе 80% ответа. Если вы обнаружили терапевта, если сделали какие-то шаги в его поддержку, если выслушали его профессиональное размышление, если выяснили зоны его любопытства, то дальше уже возникает пространство для настоящей работы.
Иногда человеку нужно какое-то время побыть в этом поле и пространстве, где есть референтная фигура, показывая свою работу, избавляясь от ужаса, возбуждая собственный интерес, становясь самим собой, принимая себя. Поэтому бывает путь слишком медленный, а бывает слишком быстрый. И, как всегда, при любом кризисе идентичности мы смотрим на некоторую сообразность: насколько то, что я делаю сейчас, сообразно мне. Для меня, например, как для начинающего терапевта или начинающего супервизора, может быть характерно вести себя определенным образом, например беспокоиться о пациентах. Но дальше я могу с этим обходиться очень по-разному. Я могу замыкаться в себе, получив оценку, и тогда мне уже ничего не интересно. А могу задаваться вопросами, развивать любопытство.
Но творить что-то по-настоящему возможно только тогда, когда зона безопасности достаточно простроена. А зона безопасности простроена только тогда, когда я себя обнаруживаю таким, какой есть, когда мне не приходится все время прикидываться перед миром и перед собой. То есть нужно преодолеть эту ловушку нарциссического вызова и все-таки продвигаться своей колеей. Я сейчас рассказываю вроде бы про достаточно простые вещи, но путь этот очень сложен. Потому что как вырасти в профессиональном сообществе? Это огромное количество проблем.
Например, новый человек у кого-то учился, потом учился еще в каких-то программах, стал коллегой и начинает работать вместе с тем, у кого учился. Это очень интересный трансферентный конфликт. В чем-то и эдипальный конфликт, который надо как-то преодолевать, проживать. Но это та ситуация, где справляться с проблемой означает не выстаивать героически молча в невыносимой тревоге и напряжении, а проживать это в диалоге, в проговаривании, в возможных небольших конфликтных спорах, которые являются пробами пера. А имею ли я право рядом с человеком, у которого я, например, училась, на свое собственное мнение, на свое собственное суждение? Или я так и буду выполнять приказания старшего товарища, делать упражнения, и, может быть, мне иногда позволят где-то провести индивидуальную сессию?
У нас так устроена обучающая программа, так устроено сообщество, что без этих эдипальных конфликтов терапевты в принципе вырасти не могут. Точно так же, как и в жизни дети без них не могут вырасти и стать взрослыми. Все построено по образу и подобию того, как устроена человеческая жизнь. И развитие профессиональной идентичности в сообществе тоже предполагает, что мы в нормальном варианте проходим все эти экзистенциальные кризисы, проживаем их в сообществе наряду со своими личными, возрастными, семейными и другими кризисами. Мы проходим кризисы профессиональной идентичности.
И здесь очень важно сохранить уважение к себе, принятие себя, внимание к себе, возможность слушать себя, уважение к собственной чувствительности. Где-то шаг вперед, два шага назад — и это всегда подбор темпа, баланса. И это тоже не может происходить в изоляции, это может происходить только в отношениях. Поэтому, наверное, моя лекция уже должна была бы скоро завершаться, но хочется еще сказать о нескольких важных вещах. Наверное, в основном я уже все сказала, но есть еще то, что хочется обозначить в связи с этим интенсивом.
На этом интенсиве действительно образовалась такая зона некоторых сложностей. Понятно, что есть несколько достаточно заряженных тем, о которых люди уже устали говорить, им уже трудно про это говорить. Эти темы могут игнорироваться. Но я понимаю как минимум три такие темы, возможно, их больше. Первая тема — это, конечно, геополитическая ситуация, от которой все очень сильно устали. Но надо понимать, что люди, которые, допустим, переехали из зоны Донецка, Луганска, чувствуют себя в каких-то других городах несколько менее комфортно, чем те люди, которые в них живут. И вот это переживание, когда я должен казаться таким же, как и все остальные, когда я уже не могу больше говорить про это, потому что люди устали и не хотят про это слышать, — это переживание очень большой боли, большого страдания, невысказанных потерь.
И я думаю, что нам не стоит эту тему игнорировать на интенсиве, потому что она касается всех и каждого. Люди приносят это всюду. Мы терапевты, мы не политики. И каких бы взглядов ни придерживался человек, это не так важно. Важно, если он говорит не об идее, а о своей личной истории, о своих личных переживаниях. Мы терапевты. Мы слушаем, мы присутствуем в этом рассказе, в этой истории своей человеческой частью и своими профессиональными усилиями. Поэтому я бы не стала игнорировать то, что было шоком два-три года назад. Сейчас, после зоны гнева и бессилия, после зоны отрицания, начинается некоторый этап переживания. Переживания реальных потерь, того, что чего-то уже никогда не будет, что мир изменился и чего-то уже не будет никогда. А переживания возможны только в отношении, только в диалоге с человеком, который способен тебя услышать.
Поэтому я опять говорю про это. Мы можем очень долго беспокоиться о тревоге. Это вторая тема. О том, что надо как-то от тревоги быстрее перейти к жизни, быстрее развиваться профессионально. У нас еще никогда не было 60 супервизоров на интенсиве. И вот этот ускоренный темп немножко снижает чувствительность к собственной жизни, увеличивает тревогу, заставляет куда-то быстрее бежать, куда-то стремиться, что-то не замечать.
Ну и еще одна тема, точнее не проблема, а наша большая боль, — это потеря Саши Маховикова. Здесь все пространство как будто пропитано Сашиным присутствием. И многие еще не пережили эту потерю как потерю, а только начинают осознавать, насколько нам сильно не хватает Саши, насколько велика была и до сих пор велика его роль в сообществе. И я думаю, что если мы будем о нем говорить, будем иногда вспоминать с благодарностью какие-то его словечки, какие-то его многозначные, резкие высказывания, на которые вы сначала сердились, а потом полюбили его за это, то это будет участие в честной правде, в честности присутствия здесь. Потому что, собственно говоря, 20 лет Саша развивал это сообщество.
Сейчас, как сказала одна участница нашей группы, как будто бы Саши нет, и мы должны уже жить дальше без него. И как будто бы мы без него уже куда-то пошли, как будто немножко позабыли. Но не надо, я думаю, себя куда-то тащить. Кто-то знал, кто-то не знал. Тут специально тоже не надо себя принуждать. Это та же самая ситуация, что и с близостью. Если мы говорим про отношения, то это не обязательно отношения встречи и близости в каком-то обязательном, интенсивном смысле. Если человек говорит: «А я не знаю, я не очень этим интересуюсь, я до сих пор не запомнил твое имя, мне не очень близко то, что ты говоришь. Я не очень хорошо знал Сашу Маховикова, поэтому не буду тут искренне страдать, потому что не очень знал этого человека», — в этом не меньше честности и присутствия, чем в каком-то истошном выдавливании из себя близости и интимных подробностей в рассказах о своей жизни.
В общем, все, о чем я сказала, — это про присутствие, про ясность и честность своего присутствия в этом дне, в своей жизни, на этом интенсиве, в своих группах, со своими коллегами. Хорошего вам дня и хорошей вам работы. И, может быть, просто немножко побольше радости. Но если не очень радуется, не надо это из себя выдавливать. Погрустить иногда тоже бывает полезно. Хорошей работы, хорошего дня.
