Лекция возникла у нас спонтанно, поэтому она будет несколько сумбурной, но мы постараемся ее структурировать. Что нами было обнаружено? На этом интенсиве и вообще в учебных группах программы оказалось, что все студенты и терапевты нашего колледжа очень неплохо знают теоретические, философские основы гештальттерапии. Если спрашивать, на чем основана гештальттерапия, на каких столпах она стоит, все очень правильно и хорошо отвечают. Но в процессе приложения этой теории к практике как будто эти столпы начинают немножечко шататься, как если бы опоры стояли на не очень твердой почве. И нам с Андреем показалось интересным посмотреть, что же это за искажения, что происходит с теорией, когда она прикладывается к практике, к контакту, к встрече между терапевтом и клиентом, да и вообще к встрече между двумя людьми.
Может быть, еще раз то же самое, что Нина только что обозначила, но чуть-чуть другими словами. Возникает раз за разом ощущение, когда я разговариваю с коллегами на тренерских сборах, в кулуарах интенсивов, что в разных формах реализуется какой-то досадный процесс. Например, участники — или в терапии, или в супервизии, особенно в группах это видно, — как будто бы пытаются из некоторой аутической ниши, из тревожного приглядывания за другими, из какой-то одинокости каким-то скачком оказаться в благотворной близости с другим человеком. И в этой благотворной близости, которая вроде бы должна дать подтверждение моим надеждам, дать обретение какого-то знания о себе, как будто бы я стремлюсь через оценки других людей очень быстро сформировать собственную идентичность. А потом отлавливаюсь и откатываюсь назад. И вот это колебательное движение, связанное то ли с разочарованием, то ли с обидой, то ли со злостью, с болью, оно какое-то очень досадное.
Все больше замечаю, что, например, в обратных связях на группах после какой-то работы очень многие участники говорят о злости. Прямо возникает злость — у кого-то в терапии, у кого-то на клиента. Начинаешь спрашивать: точно ли это злость или, например, досада? Подумай. И человек говорит: нет, вроде действительно досада. Как будто бы я тоже хотел, но не случилось. И мы правда подумали, что если говорить про название лекции, которое так толком и не родилось, то, наверное, это может звучать как феноменология близости. То есть как вообще формируется подлинная близость, почему порой действительно есть какие-то сбои, какие-то сгустки. И, как говорила Нина, стала приходить в голову мысль, что, видимо, это связано с искажениями в трех основных полях, что ли, в понимании и проживании трех оснований гештальттерапии. Это диалогичность, которая, видимо, как-то не так понимается и строится. Это полевые феномены, которые, видимо, не учитываются, игнорируются. И это, собственно говоря, феноменология как таковая, которая вообще в нашем понимании очень часто понимается даже не то что искаженно, а упрощенно.
Если начать с феноменологии, все прекрасно знают, что не существует одной единой объективной реальности. Если задать этот вопрос в группах, в индивидуальной терапии, в супервизии, все говорят: конечно же, у каждого из нас своя реальность, каждый устроен по-своему, каждый переживает что-то по-своему. Но как это происходит на практике? На практике, если мой партнер по отношениям, например мой клиент, говорит мне, что он влюблен, или он сердит, или он озабочен своей мужественностью, или она своей женственностью, то мне кажется в этот самый момент, что мне все становится с ним ясно. И одним из искажений феноменологического подхода мы можем назвать вот эту идею об общей реальности, особенно об общей реальности абстрактных понятий, которые, безусловно, не существуют как общая реальность. Мы можем только поговорить об этом и попробовать эти реальности разделить, рассказать друг другу, как это устроено у нас, у тебя и у меня.
Если смотреть на отношения между людьми, то с годами становится все более заметным следующий феномен. Поначалу в отношениях очень много насыщенности страстными переживаниями между партнерами, очень много пенящегося кайфа от того, что ты меня подтверждаешь. Я имею какую-то власть над ситуацией за счет того, что у меня есть обладание тобой, и ты подтверждаешь мою существенность, значимость тех компонентов идентичности, по поводу которых я сильно сомневался. И это очень упоительная ситуация. Тогда я скорее ориентирован на свою внутреннюю феноменологию. Я не столько пытаюсь узнать, как ты устроен, сколько пытаюсь получить подтверждение тому, в чем мне важно получить подтверждение о себе.
А с годами все больше возникает существенность такого элемента зрелой любви, по-фроммовски, как знание. То, что я знаю партнера, знаю, как в принципе устроены его феноменологические цепочки, о которых мы позже будем говорить. Утром, когда мы гуляли, появилась метафора, что для развития отношений очень важен особый интерес. Помните, наверное, как в детстве было интересно открыть какой-нибудь механизм, погреметь им и посмотреть, как оно там все устроено. И тут есть два вида интереса. Первый — просто узнать, что там внутри. Но исследование внутренней феноменологии — это не просто открыть крышечку будильника и посмотреть, что там внутри, а постараться понять, как это работает, как эти шестереночки сцепляются.
Очень часто приходится сталкиваться с тем, что в терапии происходит некое упрощение представления о феноменологии. Например, совсем начинающие терапевты искренне считают, что исследовать феноменологию — это смотреть внимательно и собирать некие внешние знаки. Начитаешься, например, какого-нибудь Аллана Пиза, где сказано, что если у тебя руки скрещены и ноги перекрещены, значит, ты мне не доверяешь. Потому что я внешние знаки снял: как ты выглядишь, как ты хмуришься, как ты двигаешься, какая у тебя модуляция голоса. И вот на основании этого я делаю некий вывод о тебе. На самом деле в фокусе нашего внимания должно быть прежде всего не это. Это важные вещи, но прежде всего очень важно исследовать, как ты проходишь свой внутренний путь от восприятия ситуации к некоему отношению к ней.
На этом пути формирования внутренней феноменологической цепочки есть четыре шага. Первый шаг — это собственное переживание. Я сижу сейчас, смотрю на вас и переживаю ваше присутствие, неким образом вижу, слышу, то есть переживаю. Второе — это интерпретация того, что я вижу, слышу, к чему прикасаюсь. Третье — это наделение смыслом этой интерпретации, то есть наделение значением: что это для меня значит, например твой взгляд или кивок головы. И уже четвертое — отношение. Мы вчера разговаривали о том, что нарушение феноменологии в отношениях, и терапевтические отношения тут не исключение, происходит тогда, когда я всю эту цепочку другого замещаю какими-то своими мыслями об этом.
Есть прекрасное слово «поддержка», которое вы слышите все время в группах, у себя в терапии или даже в своих отношениях. Я хочу поддержки, ты хочешь поддержки, я хочу дать тебе поддержку. Вообще совершенно непонятно, что это такое. Потому что если посмотреть изначально, с каких-то истоков гештальттерапии, то словом «поддержка» прикрывалось очень существенное значение. Но речь шла о том, чтобы поддерживать некие слабые фигуры, некие протоосознанные процессы и так далее. А мы продолжаем воспринимать поддержку как исключительно эмоциональное, теплое, доброе отношение к человеку. Но это не так. И тогда один человек другому говорит: я тебя поддерживаю. И мне очень хочется спросить: в чем? В чем именно, в каком процессе ты поддерживаешь этого человека? В каком его процессе? И как?
Есть еще искажение феноменологического восприятия. Это когда кто-то один в паре решает, что какой-то феномен главнее или более ценен, чем другой. Например, часто таким главным и ценным феноменом выступает личная горестная история клиента. Клиент предъявляется этой горестной историей, рассказывает какую-то трагедию в своей жизни, может делать это бесконечно долго, из сессии в сессию. Но для терапевта по его каким-то религиозным или моральным убеждениям личная горестная история этого клиента оказывается очень значимой. И поэтому он старательно не замечает какие-то другие факты или какие-то другие феномены их отношений.
То же самое может происходить и в личных историях каждого участника, в личных отношениях. Люди часто выбирают какую-то одну феноменологическую единицу и считают, что она самая важная. Например, жена предъявляет претензию мужу и говорит: ты не заботишься обо мне. Он отвечает: как это не заботишься, если я работаю на трех работах, уже света белого не вижу, вот я о тебе забочусь. Она говорит: нет, ты мне чаю по утрам не делаешь. И тогда получается, что эта феноменологическая единица занимает все ее восприятие, становится самой главной, нарушая одновременно и принципы феноменологии, и полевую оптику, о которой тоже стоит поговорить.
Иллюстрация того, о чем ты говоришь, прямо из интенсивной жизни. Причем две иллюстрации полярные, про одно и то же, но с разных концов. Вот терапевт, вот клиент, вот они работают. Например, терапевт по какой-то причине может быть очень обеспокоен тем, что надо держать границы. Поэтому он строго следит за тем, что если договорились, то договорились. На одном из интенсивов у меня была очень любопытная история. Сидит супервизор, смотрит сессию, и они заранее договорились, что сессия будет идти, например, 40 минут, а 20 минут — супервизия. А терапевт с клиентом взяли и закончили сессию на три минуты раньше, то есть не 40, а 37. И супервизор думает: надо держать границу, поэтому эти три минуты я не нахожу. Потому что очень важно, чтобы границы были соблюдены. И это может выглядеть слегка нелепо. Почему? Да потому что как будто бы какой-то принцип взят за самое главное. Не факт, что сейчас в этой полевой ситуации их контакта это настолько существенно. Сама по себе идея помогать клиенту в удержании границ очень светлая. Но насколько это сейчас правда приоритет?
Другая крайность. Например, терапевт может решить, что самое главное — это помогать, быть искренним, человечным. И если я затягиваю сессию едва ли не в полтора раза, так это ничего страшного, потому что самое главное — человеку помогать. А потом происходит удивительное событие: клиент начинает пропускать терапию, начинает очень безалаберно относиться, например, к оплате, да и вообще ко многим вещам в длительной терапии. Почему? А потому что граница разболтана, потому что сеттинг не держится, потому что терапевт каким-то образом решил, что помощь в приоритете раз и навсегда. Но отношения зависят от того, что происходит, от поля.
Если говорить о том же самом в перспективе поля, то Майкл Маккарлетто, британский гештальттерапевт, который описал пять принципов теории поля применительно к гештальттерапии, говорит о принципе потенциальной значимости. В поле нашего контакта, нашего опыта нет ни одной детали, которая заведомо несущественна. То есть все может оказаться очень существенным. Святая мелочь. Об этом, кстати, очень хорошо знают люди, которые занимаются безопасностью, техникой безопасности. Совпадение каких-то мелочей в определенной кризисной ситуации может дать колоссальные изменения. То есть у нас нет ничего, что принципиально несущественно, и у нас нет ничего, что априори, заранее является важным по плану.
Мы можем наблюдать нарушение этого принципа, когда взрослый человек общается с ребенком. Это самое яркое впечатление. Например, ребенок говорит: я боюсь. Взрослый отвечает ему: там нечего бояться. Потому что у него, естественно, другие приоритеты, у него по-другому расставлены зоны безопасности, и он давно уже знает, что в темноте не живет никакой бабай. Но ребенок этого не знает. В этот момент происходит нарушение диалога, нарушение контакта. И часто с нашими клиентами мы делаем такую же штуку. Клиент говорит: я боюсь. Или: я стыжусь чего-то. А мы говорим: нет, нечего стыдиться. Посмотри на меня, я же не стыжусь этого. Посмотри на другого человека, это же нормально, он не боится. И тем самым мы как будто бы отрицаем в этот момент реальность другого человека и нарушаем ту самую близость, к которой так долго стремимся, которую так долго конструируем.
И тогда становится понятной суть и причина возникновения этих знаменитых гештальтистских вопросов. Когда человек нам о чем-то говорит, о каком-то событии своей жизни, мы спрашиваем: и что это для тебя? Чем это является для тебя? Мы не торопимся кивнуть головой и сказать: понятно. Человек говорит: у меня тяжелое, критическое поле тревоги. Не спешите понимать все его переживания. Спросите: что именно это для тебя? Там могут быть удивительные вещи, мимо которых вы можете проскочить. Не спешите решать, что это самое ужасное, что происходит в жизни человека. Там действительно может быть другое значение.
Например, в диалоге вдруг выясняется, что то, что ребенок болен, конечно же ужасно, но одновременно дает долгожданную передышку человеку, который уже заморочился и заработался до такой степени, что сам помирает в этой работе. А у другого родителя это может служить подтверждением его тотальной несостоятельности: я не усмотрел, я плохой родитель. А у третьего человека это может быть крушением перспектив, крушением смысла: вдруг с ним что-то случится, и он погибнет, тогда незачем жить. Это очень разные конструкты. И наша задача — очень уважительно, очень внимательно исследовать формирование этих цепочек, чтобы потом можно было еще выяснить отношение к этой ситуации.
Я понимаю, что помимо того, чтобы задавать вопрос, что ты переживаешь и что это значит для тебя, еще неплохо было бы выяснить, для чего человек вам это сейчас говорит. Прежде чем каким-нибудь образом реагировать на это, стоит задаться вопросом: что он делает, когда рассказывает эту историю, что сейчас ищет, о чем он говорит.
Мне порой кажется, особенно когда речь идет о терапевтах в начале пути, что у некоторых есть такая дифференциация по умолчанию: работа с внутренней феноменологией — это как будто что-то второстепенное, а настоящая проза жизни происходит на границе контакта. И это приводит к досадным недоразумениям. Например, клиент обеспокоен исследованием своего внутреннего мира, а терапевт сильно тащит его к себе, буквально на свою шею, и даже как будто злится: зачем тебе я, если ты так прекрасно сам с собой разговариваешь, зачем ты меня выбрал, мне тебя не хватает. Вот эта фраза, сказанная клиенту, — «мне тебя не хватает» — очень любопытна. Клиенту очень легко сформировать из этого иллюзию, что терапевт его не удовлетворил, а должен был бы. Но это тоже, мне кажется, искажение.
Многие из нас любят ссылаться на Мартина Бубера, но не надо забывать, что форма отношений «я-ты», если почитать самого Бубера, — это скорее эксклюзив в нашей жизни, скорее точки пиковых встреч. Большая часть нашей жизни занята не этими отношениями, а отношениями «я-оно», и в них нет совершенно ничего ужасного. В этих объектных отношениях нет ничего плохого. Более того, терапевтическая позиция их в некотором смысле предполагает, учитывая, что мы на работе и у нас есть клиенты.
И еще хочется сказать, что если терапевт или партнер тащит другого в эти «я-ты»-отношения, как будто требует близости, присутствия, включенности, всего того, чем эти отношения отличаются, то он тем самым, как это ни парадоксально, все же объективизирует отношения. Потому что он требует сейчас от другого того, чего другой не готов или не намерен дать.
Есть и другая крайность, другая ложная правильность: когда терапевт говорит, что чувства, образы или интенции клиента, которые рождаются прямо сейчас в терапии, к нему не имеют никакого отношения. Это не мое, это твое. Да-да, и тут мы обычно говорим: поле работает. Эта фраза очень распространенная, такой культуральный термин-паразит. В ней много мистического: есть некое невидимое поле, которое работает, нам это неведомо, но оно каким-то образом подкидывает нам в жизни тех людей, которые сейчас для нас важны. И терапевты тоже говорят: надо же, как поле работает, клиента трясет на мои проблемы, у меня подбираются клиенты под мою загруженность. Но это, по сути, мистификация полевой парадигмы. Там нет ничего мистического.
Это не так, как будто в физике железные опилки пришли на мой магнит. Ничего подобного, не пришли они на мой магнит. Если понимать это корректно, то речь идет о том, что поле — это вовсе не какая-то хаотическая процессуальная история. Там нет хаоса, бездны непредсказуемости. Не стоит примитивизировать это до идеи, что все возможно, все на все влияет, и потому это просто анархия. Совершенно не случайно тот же Парлет, описывая принципы теории поля в гештальте, первым делом говорит о принципе организации: поле всегда организовано.
А как оно организовано? По принципу фигуры и фона. В поле моего восприятия есть масса потенциальных возможностей. Это правда, что поле содержит все, условно говоря. Здесь зашито и прошлое, и будущее, здесь зашиты огромные потенциальные возможности. Но я являюсь носителем активного восприятия, и поскольку за счет своих внутренних феноменологических цепочек я формирую свое восприятие, я буду выделять некие фигуры. И в зависимости от того, чем заряжено поле моего внутреннего опыта, я буду выделять значимые фигуры. Если я испытываю сильнейшую жажду, то, скорее всего, я буду смотреть не на самую красивую студентку в аудитории, а на ту, у которой в руках бутылочка с водой. Я буду формировать отношения через эти цепочки.
И здесь вспоминается еще одно искажение полевой парадигмы: будто поле можно настроить раз и навсегда, и тогда в партнерских отношениях оно у нас будет вечно синхронизировано. Как будто, по Буберу, мы построили отношения, и теперь у нас началось счастье. Но это невозможная вещь, потому что поле — динамическое образование. Оно всегда гибкое, всегда меняется, и, к сожалению, мы не можем синхронизироваться настолько, чтобы пребывать в вечном покое. Поэтому отношения нельзя построить в завершенном виде. Никому из нас не дано однажды построить отношения и поставить их на полку. Мы можем их строить. Не подготовиться и потом просто жить в готовом результате, а все время продолжать этот процесс.
Если понимать, что поле действительно организовано и человек за счет активности своего сознания является автором своей субъективной реальности, то тогда становится видно, что происходит. Например, твоя реакция гнева или раздражения в мой адрес вызовет у меня не обиду, а скорее любопытство. Как организована твоя реальность, что ты отвечаешь такой реакцией, которая для меня неожиданна? Мне очень интересно, как устроен твой гнев. И когда я выдвигаю на первый план не отношение к твоему гневу, а интерес к исследованию твоей цепочки — скажи, как именно образовался твой гнев, что именно во мне тебя задело, — это не про то, что я виноват и должен извиниться. Это про то, что мне важно понять, как устроена твоя реальность. Мне нужно повышать уровень знания.
Я, может быть, уже говорил об этом, не помню, но когда в свое время прочитал фроммовский конструкт о том, что в зрелую любовь обязательно входит знание, меня это сначала удивило своей скучностью. Как будто в этом чего-то не хватает. А на самом деле именно так: через знание. Хотя про зрелую любовь мы вчера как раз говорили, что само это противопоставление — зрелая и незрелая — не очень нравится, потому что оно как будто определяет какие-то виды любви как некачественные. Но мы сошлись на том, что есть же, например, любители молодого вина. Вполне могут быть любители ярких, страстных, незрелых отношений, в которых очень много аффекта и очень мало знания друг о друге.
Понимаете, речь ведь не о незрелости как о какой-то скудности. Речь о том, что основания будут разными. Незрелые отношения — это прекрасное. Дай нам Бог испытывать их почаще. В них многое основано на страсти, на подтверждении, на огромной энергии. Я бы очень хотел, чтобы у меня и сейчас, и впереди были такие незрелые отношения. А зрелость — это скорее то, что основано на знании, на хорошем совмещении феноменологических процессов. Это не противопоставление в духе «лучше — хуже». Это примерно как непрожаренный кусок мяса с кровью и прожаренный: не про то, что одно лучше другого.
Но тогда мы подходим к практическому искажению теории, когда нам кажется, что мы очень хорошо знаем партнера. Хотя очевидно, что если вы уходите из дома и с вами что-то приключается там, пока вы были вне дома, то возвращаетесь вы уже немного иным. Ваши родственники это хорошо знают, особенно если вы занимаетесь гештальт-терапией: уходите на три дня, а потом возвращается какое-то чудовище, никому не известное. И в этом смысле думать, что можно когда-нибудь до конца изучить феноменологию другого человека, понять, что эти цепочки устроены именно так, будильник работает вот таким образом, Камасутра с этим человеком уже написана — это, по-моему, существенное искажение.
И еще, возвращаясь к этой зрелости. В терапии мы на самом деле чем занимаемся? Наша задача — повысить способность человека существовать в мире, иметь с ним отношения.
