Мы сегодня обсуждали специфику этой группы: она обучающая и одновременно динамическая. Здесь в основном сидят люди осознанные, в какой-то степени проработанные. И в этом есть особенность происходящего. Если послушать со стороны, как мы разговариваем, особенно вчера вечером и сегодня, может показаться, что это какой-то сумасшедший дом. Но при этом в этом есть удовольствие. Потому что динамическая группа — это не просто общение и не просто какие-то истории. Динамическая группа — это все, что угодно. Особенно с таким ведущим, который понимает, что должно происходить, и представляет себе этот процесс как свободный поток самосознания и бессознательного. Свободный поток сознания идет дальше, свободный поток бессознательного — тоже. И это самое ценное.
Возник вопрос о мотивации. Потому что одна группа бывает больше психотерапевтической, другая — обучающей, и все это постоянно меняется. Кто-то приходит чему-то обучиться, получить опыт ведения групп. А кто-то приходит поработать свои собственные темы. И здесь важно понимать: что бы люди ни говорили, кто бы что ни говорил, это имеет самое прямое отношение к тому, что происходит здесь и сейчас. Со стороны может казаться, что люди «гонят». Но если смотреть на это как на форму выражения происходящего и переживаемого здесь и сейчас, когда не хватает слов для другого описания, тогда этот «гон» становится ценным материалом. Это большая ценность — когда можно гнать и не понимать, и при этом это не осуждается.
В этой группе действительно есть особое удовольствие: можно говорить все, что хочешь, нет осуждения, нет оценочности, и при этом тебя слушают с уважением. В этом столько свободы и удовольствия, что сама группа начинает «переть». И тогда возникает вопрос: это что, в бессознательном что-то происходит? Конечно, происходит. Бессознательное таким образом освобождается от застарелых, архаичных переносов на мир, на людей, на природу — тех переносов, в которых мир переживается как несущий угрозу, власть, контроль. Но для этого важен позитивный перенос на атмосферу группы. Должна быть атмосфера свободы: делай, говори все, что хочешь. Это как воспитание без пеленок, только не в кровати, а в манеже, откуда не упадешь и не убьешься. И все, что сказано «младенцами», имеет смысл как форма коммуникации.
При этом «гон» можно рассматривать с двух сторон. С одной стороны, это защита, форма сопротивления, дефлексия, способ уйти от осознавания. С другой стороны, это отличный способ выключить контроль сознания и дать свободно проявиться бессознательному, дать отреагировать болезненный перенос. Вначале гон подпитывается тревогой, иногда даже ужасом. Потом он начинает подпитываться возбуждением, любопытством, интересом. И это самый ценный момент — когда тревога переходит в возбуждение, любопытство, интерес, когда гон начинает эротизироваться, когда в нем появляется удовольствие. То, что группа «прет», означает, что гон стал действием с эротизмом, с витальностью, повышающим жизненность. Но на ранних этапах развития группы гон действительно чаще является защитой от осознавания и способом отыграть тревогу. И этому надо дать быть, чтобы гон естественным образом перешел в более свободное, либидинозное течение. Намеренно останавливать этот процесс не нужно. Остановка сама по себе уже является остановкой процесса.
В связи с этим был приведен пример из практики. Был мужчина, даже постарше терапевта на пару лет, клиент групповой терапии и специализации. Алкоголик, пришел по поводу психосоматики. Сначала казалось, что ничего не удалось сделать: он сказал, что все плохо, ничего не изменилось, и ушел. Скорее всего, он ушел в тот момент, когда столкнулся со своими бессознательными сексуальными эмоциями. После отказа на его предложение перевести отношения в дружеские он фактически завершил терапию. А предложение было вполне конкретным: мы живем на одной улице, можно было бы встречаться, бегать, ездить на велосипедах, ходить в бассейн. Это вызвало напряжение. При этом он был человеком с тюремным опытом, сидел за мошенничество шесть-семь лет, имел уголовное прошлое, три незаконченных высших образования, но в тот момент уже заканчивал одно. После отказа дружбы не случилось, хотя он, например, поддержал терапевта в отказе от курения, а сам уже бросил. Тогда казалось, что конфронтация с этим выиграна, но, возможно, это был именно сексуальный перенос, который не был выдержан до конца.
Потом он пришел на специализацию по групповому анализу. Сам он проходил программу в реабилитационном центре, а затем, как это нередко бывает в таких местах, женился на своей терапевтке. История довольно типичная для реабилитационных центров. Понятно, что этот брак потом распался, но какое-то время они прожили вместе. Его жизненная история была очень тяжелой. Мать относилась к нему плохо, предавала его. Именно она организовала ситуацию, в результате которой его посадили в тюрьму за финансовое мошенничество, хотя он сам этого не знал. Уже в колонии ему об этом сказал «кум» — начальник по режиму, человек, который контролирует внутреннюю жизнь заключенных. Потом он дал ему послушать запись: в комнате, где разговаривал адвокат, стояла прослушка, и на записи мать требовала, чтобы сын отказался от своей доли в трехкомнатной квартире, где он был прописан. Квартиру она продавала и собиралась уехать замуж в Англию. Позже выяснилось, что мать даже хотела, чтобы его убили в колонии. Можно представить, сколько у него накопилось претензий к женщине как к фигуре вообще.
После освобождения все его браки распадались. Вероятно, он очень высоко и садистично это отыгрывал, хотя почти не говорил об этом прямо. На групповой терапии он был слащаво любезный, демонстративно щедрый. Любил поесть, был богатый, по жизни аферист, консультировал французскую строительную фирму, и у него в кармане каждый день лежало по 1200 евро. Он приносил на группу вкусные салатики, сыры, маслины, красиво все нарезал, раздавал, как будто был очень щедрым и заботливым. Но за каждой такой «витаминкой» потом требовалось множество мелких услуг. После этого уже страшно было сказать ему слово поперек. То есть эта кормежка была не просто добротой. Это было мучение, форма власти, очень слащавая, но при этом агрессивная.
И только на последней группе он рассказал свою подлинную историю. Публика была в шоке. История была настолько тяжелая и немыслимая с точки зрения здравого смысла, что стало понятно, в каком аду он жил и что с ним делали. Он сам признавался, что в нем было много садизма. Но именно тогда, впервые, он остался благодарен. Сейчас он очень хорошо работает, практически забросил строительные дела, живет терапией, зарабатывает на ней не меньше полутора тысяч долларов в месяц, ведет две полные терапевтические группы, у него пятнадцать-шестнадцать клиентов. Алкоголь он практически оставил. Жена его бросила, но он продолжает жить, заниматься соблазнением, в том числе женщин с властными позициями, вроде налоговых инспекторов. То есть его жизнь стала более оформленной, хотя структура его личности по-прежнему очень непростая.
Этот пример напрямую связан с тем, что происходит в группе. Когда человек кормит, это может быть очень высоко садистический акт. С одной стороны, это может выглядеть как материнское, заботливое, даже эротизированное действие. С другой стороны, это может быть защитой и агрессией: я вас кормлю, чтобы потом из вас что-то вытряхнуть. Поэтому тема пищи, оральности, прикорма, манипуляции здесь очень важна. В группе это сразу подхватывается в шутках: от материнской груди — к крему, от крема — к следующим телесным и оральным метафорам. Кто-то говорит, что всех удовлетворили, плохая грудь стала хорошим паузом. Кто-то замечает, что процедура с кремом похожа на «кремацию», кто-то — что все «помазаны», кто-то — что это уже почти зомбирование. Потом возникает фантазия о следующем шаге: чем же нас будут на следующей группе угощать, чем прикармливать дальше. И в этих шутках, конечно, много оральности, зависимости, борьбы за место, борьбы за внимание.
Но за этим стоит серьезная мысль. Через пищу очень легко манипулировать. И тот мужчина, по сути, делал с участниками группы то, что когда-то делала с ним мать. Он не был «здоровенький», конечно, он был глубоко расщеплен: алкоголизм, три незаконченных высших образования, развалившиеся семьи, психосоматика. При этом потенциал у него был прекрасный: во все институты поступал сам, в армии служил, не был сломан окончательно. Но жизнь его шла вразнос. И пища в его случае была эквивалентом интроекта, способом захватывать, внедряться, привязывать. Поэтому по конфетке — не страшно, а вот когда начинается систематический прикорм, особенно дорогой, вкусный, избыточный, это уже может быть способом построения зависимости.
Дальше разговор переходит к различению дефицита, избытка и травмы. Один из участников спрашивает, как понять, с чем человек пришел: с дефицитом, с избытком или с травматизацией. Ответ дается очень просто, почти «на пальцах». Человек с избытком чего-то постоянно будет производить проекции, выводить наружу, раздавать, рассеивать. У него действие идет вовне. Человек с дефицитом будет беспрерывно искать, откуда бы это получить, будет тянуться к источнику. А травматик будет наступать на одни и те же грабли и беспрерывно воспроизводить реатравматизацию, навязчиво возвращаться в одно и то же место боли. Он будет снова и снова спрашивать одно и то же, снова и снова организовывать ситуацию, в которой травма повторяется.
При этом у каждого есть и избыток, и дефицит, и травматическая часть. Все это есть «в одном флаконе». Поэтому вопрос не в том, чтобы раз и навсегда определить человека, а в том, какой стороной к нему подойти в конкретный момент, учитывая его состояние. Но это невозможно вычислить чисто рационально. Пока будешь вычислять, человек уже умрет, и подойти не успеешь. На самом деле подход происходит бессознательно. И это тоже часть группового процесса.
Отсюда возникает тема соблазна. После вчерашней работы у одного из участников все время крутились мысли про соблазн. Появляется гипотеза: может быть, соблазн всегда идет на избыток? Чтобы набрать себе людей в группу, нужно предложить им какой-то свой избыток. Если человек сидит с ощущением счастья, полноты, насыщенности, к нему хочется пойти. Значит, нужно найти в себе этот избыток и как-то его предъявить. Сначала впечатлить, а потом уже соблазнять. Потому что человек с избытком чего-то будет это раздавать, рассеивать, избавляться от этого наружу. Это может быть избыток знаний, избыток энергии, избыток жизненности, избыток возбуждения.
И в конце звучит важное замечание: у некоторых избыток — это не спокойная полнота, а избыток возбуждения. Человек все время зверски перепуган, и это тоже переживается как избыток, только не оформленный, не интегрированный. Это не «бес» в буквальном смысле, а метафора. Просто человек, кажется, сам себе не говорит правду: у него избыток возбуждения, и вместе с ним боязнь и страх, что если он начнет говорить, то взорвется. Это и страшно. Это как раз тот случай, когда импульс очень трудно удержать. И вообще должен быть некоторый переизбыток возбуждения, влечения. Причем это не обязательно эротизм. Привлекательным может быть и что-то, связанное с танатосом, с некрофильными, некроманскими темами. Всякого рода такие вещи тоже могут быть формой избытка. Но эта метафора точно указывает на то, что избыток может быть не только ресурсом, но и формой невыдержанного внутреннего напряжения. И тогда задача группы — не убрать это, а дать этому место, форму, язык и возможность быть пережитым в контакте.
Это и есть психопатия в том смысле, о котором идет речь: переизбыток чего-то. Такой человек отдает, он склонен больше к отдаче. А человек дефицитарный, наоборот, склонен больше брать. Если человек говорит: «Мне эта группа ничего не дала», можно почти гарантировать, что у него душевный дефицит. Боязнь, дефицит — это почти гарантированно. Он все время ищет, где бы что-то взять. А сам взять не может, потому что как будто рук нет, и он может только держать открытый рот.
Тогда возникает вопрос про деньги. Допустим, есть избыток знаний, а с деньгами почему-то дефицит. Как это устроено? Но при чем тут сами деньги? Здесь нарушен контакт. Есть нарушение на границе контакта, блокировка в обмене знаний на деньги. Знания прекрасно обмениваются на деньги. Просто у человека запрет на конвертацию.
У меня, например, с конвертацией все в порядке. У меня много ума, и с конвертацией все в порядке. Я точно знаю, по какому курсу переводить мои знания и опыт в деньги. Вот и все. Я не богатый человек, но мне легко переводить знания и опыт в деньги. Я знаю, что это стоит денег, и это стоит денег. Это потом продается. Это вообще тема отдельного семинара. Потому что если один раз эта конвертация запущена, она потом уже не останавливается. К ней тоже привыкаешь. И главное — понимать разницу.
А травматик всегда будет не завершать опыт. Он не завершает ни сброс избытка, ни заполнение дефицита. И это получается именно вследствие преждевременного прерывания контакта — как правило, ретрофлексивного, либо за счет эготизма. Поэтому он всегда остается фрустрированным, неудовлетворенным. Он будет навязчиво приходить в терапию, на каждой группе выходить с одной и той же темой, выносить мозг терапевту, уходить недовольным и говорить, что ему ничего не помогло. И так будет продолжаться бесконечно. Это травматик.
Вот Андрюшка, которого мы вспоминали, — классический травматик. Мы таких людей жалеем. Но схема у них одна и та же: незавершенность, хроническая неудовлетворенность, повторение одного и того же круга.
Дальше разговор уже распадается на живую групповую переброску репликами: кто-то жалуется на аллергию, кто-то шутит, что, наверное, это «от тебя», кто-то предлагает еще один вопрос, кто-то напоминает про время — до пяти или до полшестого, до обеда или раньше. В этом групповом шуме остается важная интонация: все время возвращение к тому, что именно человек делает с собой — выпихивает ли он себя насильно, удерживает ли, прерывает ли себя, может ли вообще понять, что с ним происходит.
И еще всплывает тема контроля. Кто-то говорит, что у него больше контроль. Кто-то замечает, что вчера его очень сильно «парило», что на другого двигалась тема денег, и это почему-то очень радовало. Потом уже начали выяснять, есть деньги или нет, и сколько именно. И тут появляется еще одна важная вещь: идея, что удовольствие и деньги как будто не могут быть вместе, что за удовольствие нельзя просить денег или что если деньги появляются, то удовольствие исчезает.
На это звучит живая реакция: как этому вообще можно радоваться? Но именно так и устроены личные истории. Это «из моего», из моей собственной схемы. Ты первая сказала: да, ты сдала, но денег у тебя все равно нет. И дальше возникает очень бытовое, но точное уточнение: ну как, бывают; прямо сейчас нет. Но если бы ты попросила, я бы нашла. Как правило, нашла бы. И в этом тоже видно, как человек обращается с дефицитом и избытком, с просьбой, с возможностью взять, дать, обменять и вообще признать ценность того, что у него есть.
