Классификация сопротивления в практике. Если брать классификацию, начиная с работы 1926 года, связанной с торможением симптомов, то первое сопротивление — защитное. Защитное сопротивление, по сути, сопротивление вытеснения, сопротивление защиты. Он, в общем, многое называл вытеснением, одним словом. Здесь имеется в виду сопротивление как защита: например, интеллектуализация, стеснение, вообще любые способы защитить себя от какого-то аффекта, от переживания. То есть сопротивление нужно затем, чтобы защититься. Функция сопротивления здесь совпадает с функцией защиты.
Второе — сопротивление переноса. Оно состоит в том, что слишком сильный аффект переноса начинает мешать контакту и терапии, заслоняет собой все остальное. То есть перенос в какой-то момент сам становится сопротивлением. Сюда же можно отнести сопротивление через гиперконтроль, через агрессивное сдерживание, через подавление собственных чувств.
Третье — сопротивление вторичной выгоды. Эти три типа сопротивления классифицировались как Id-овские: сопротивление защиты, сопротивление переноса и сопротивление вторичной выгоды. Что такое вторичная выгода? Это бессознательный страх утратить какие-то выгоды, которые человек получает благодаря наличию симптома, болезни, страдания. Иными словами, страх потерять бонусы, которые симптом приносит, как бы это ни было неприятно признавать.
Еще два типа сопротивления он относил уже к Ego-сопротивлениям. Здесь, если к слову, Фрейд вообще различал и сознательное, и бессознательное. В этой группе он выделял то, что можно проще назвать застреваемостью. Не в смысле какой-то особой теории, а просто как склонность вязнуть, возвращаться к одному и тому же. Это выражается в навязчивом повторении, в постоянном возвращении к одним и тем же темам. Человек как будто застойный, не меняется, застрял.
И, наконец, мазохистическое сопротивление Super-Ego. Это сопротивление связано с бессознательной потребностью, которая выражается в самонаказании, в чувстве греховности, в бессознательном чувстве вины и желании себя наказывать. Это очень тяжелая форма сопротивления, очень сложная и очень трудно поддающаяся проработке.
Позже, уже в работе об анализе конечном и бесконечном, он добавляет еще одну форму сопротивления. Это сопротивление по типу несчастной судьбы рода. Такая идея несчастной судьбы, ссылки на несчастный род, что-то вроде родового психологического проклятия. Это не совсем мазохистическое сопротивление, скорее особое семейное, наследуемое сопротивление. Он говорил о несчастной судьбе, и это тоже чрезвычайно трудно для работы.
На тот момент он это подробно не разрабатывал. Уже позже появилось направление, которое строилось как судьба-анализ, и там достаточно подробно описывалось, как работать с судьбой. Если кратко, рекомендации были такие: первый год-два проводить совершенно обычный анализ, обычную терапию. И только когда терапия упирается вот в это место, тогда начинают раскладывать генограммы, биографии, семейные линии, семейные послания. То есть когда работа действительно уперлась, тогда встает вопрос о семейной судьбе. Можно идти через генограммы, через биографии, через повторяющиеся семейные сюжеты, через фигуры родителей, дедушек, бабушек. Дальше уже приходится работать с ними.
Фрейд этим занимался не так уж часто, потому что это довольно рутинная работа. И тут возникает вопрос: как дифференцировать, когда, например, есть вязкость мышления или несвязанность? Что это — защита, сопротивление или органическое изменение? Ответ здесь не такой простой. Иногда это действительно форма сопротивления, когда человек преимущественно так и функционирует. Но если речь идет, например, о сосудистых нарушениях, то у многих людей с сосудистыми заболеваниями такие особенности есть, и тогда нельзя автоматически считать это сопротивлением или защитой.
Я думаю, что о сопротивлении можно говорить в тех случаях, когда мы не видим органики, а вязкость, застреваемость, повторяемость есть. Потому что органику при желании можно приписать почти любому, но это еще не значит, что она действительно объясняет происходящее. Здесь ведь речь не об анатомической диагностике, а о динамической психологии. И он относил такие формы к крайне труднопробиваемым вещам, которые могут очень сильно тормозить терапию. Думаю, он видел в этом характерологические формы сопротивления.
Есть еще любопытная классификация по точкам регресса, по точкам регрессивной фиксации. Сопротивления могут проявляться через оральные регрессы. Оральные регрессы — это все формы речевого сопротивления, в том числе молчание. Они могут быть пассивными и активными. Пассивные — это, например, уход в молчание, отказ говорить. Активные — когда человек как будто кусает, лает, атакует речью.
Анальные сопротивления тоже могут быть пассивными и активными. Например, приходит человек, и у него весь мир окрашен в цвет дерьма. У меня есть такой клиент, очень тяжелый психопатический, вязкий, травмированный, регрессивный, привязанный. Приходит и как будто изо всех тем, изо всех щелей несет одним и тем же: все плохо. Даже не просто плохо, а именно в этом специфическом анальном ключе — все обесценено, все грязное, все ничтожное. Это анальное сопротивление.
Активное анальное сопротивление — это когда человек буквально в процессе пытается поднасрать, обесценить, испортить. Например, тотальное обесценивание: мне ничего не стоит, это все ерунда, все бессмысленно. В терапии это тоже очень хорошо видно. Да, это и есть анальные сопротивления.
Есть и еще один вариант классификации — по типам защиты. Сопротивления можно подразделять по защитным механизмам на архаические формы и зрелые. К архаическим относятся, например, расщепление, диссоциация, идентификация с всемогуществом, обесценивание, проективная идентификация. Проекция в таком виде — тоже архаическая форма. А более зрелый аналог проекции — это уже фантазирование, если фантазия сознается. Сознаваемая фантазия — более зрелая форма.
К зрелым защитам относятся рационализация, интеллектуализация, смещение, сублимация, компенсация. Это уже такие формы, где используется много слов, где есть речевая активность. Избегание тоже можно отнести к зрелым: человек увидел опасность, распознал ее и отошел. То есть он действует, принимает решение.
Архаические защиты либо психосоматичны, либо разрушают сам первичный процесс восприятия: не видеть, не слышать, не признавать. Отрицание — типичный пример. «Нет, этого не было». Просто отказ от факта. А зрелым аналогом отрицания будет вытеснение: было, помнил, а потом забыл. При отрицании же — просто «нет», «не вижу», «не было». Это уход в отказ.
С сопротивлением нам и приходится работать. Неважно, группа это или индивидуальная терапия. Лучше всего это было разработано у Райха. Его точка зрения состояла в том, что не надо специально работать с конфликтом как таковым. Работать надо именно с сопротивлением, с защитными характерами, с внутренними границами. А дальше многое нормализуется само. Это очень похоже на то, что позже Перлз опишет как организмическую саморегуляцию и проработку неврозов. Если вспомнить, что аналитиком Перлза в свое время был Райх, то понятно, откуда это взялось.
То есть сначала идет обозначение, распознавание феномена. Нужно увидеть, что это повторяется, что это стереотип, а не случайность. Нужно убедиться, что это действительно мешает. Одного предъявления недостаточно. Надо посмотреть, как это устроено, на каком этапе включается. На втором этапе подключается конфронтация и перевод в осознавание. Мы показываем человеку: посмотрите, что вы делаете, что у нас в отношениях получается. Нужно это показать.
Дальше, как считал Райх, неважно, если одно и то же придется сказать триста тридцать три раза. Капля камень точит. Нужно возвращаться и возвращаться к этому. Некоторые на этом и останавливаются, но если человек действительно начинает осознавать, тогда можно переходить к прояснению: что это такое, как это у него получается. Если отрицание уже ослабло, если появляется интерес — «да, я не знаю, что у меня получается» — тогда и начинается прояснение. В англоязычной традиции это называется clarification. Сначала identification, потом confrontation, clarification, а потом interpretation.
Прояснение уже само по себе терапевтично, потому что это работа с осознаванием. Мы выясняем, как это организовано. А следующим шагом идет проработка: откуда источник, откуда это взялось. И принципы проработки здесь двойные. Сначала мы идем по поверхности, работаем с очевидными вещами. Никто никуда сразу не уходит в генетическую историю. Сначала прорабатывается фигура на фоне, контактная граница, весь поверхностный материал. Не надо никуда спешить.
Обычно клиент сам делает шаги, если готов идти дальше. Настолько, насколько он готов. Если человек открыт, можно сделать еще шаг. Но основная задача — ни в коем случае не путать местами этапы. Нельзя включать движение вглубь, в генетические интерпретации, до того как будет проработано поверхностное поле отношений. Сначала все по поверхности. Все, что очевидно, что лежит на поверхности, должно быть разобрано. Это и есть экология, контекст настоящего, здесь-и-сейчас, клинический стиль. Таким образом мы выстраиваем для человека безопасность, чтобы он мог открыться.
И только когда поверхностный материал выработан, только тогда, если он сам проявляет готовность, можно идти на шаг глубже. Ни в коем случае не наоборот, потому что иначе мы только усиливаем сопротивление. Бывает и так, что человек уже много знает про свое прошлое, уже нашел там виноватых, и терапевт тоже соблазняется уйти туда, в биографию. Но задача — возвращать в отношения здесь и сейчас. Спрашивать: не кажется ли вам, что те травматические отношения чем-то напоминают сегодняшние отношения со мной? В какой мере напоминают? В чем пересечение? Все время возвращаться к тому, что происходит сегодня.
Не нужно вестись на приманку уйти в генетику, в прошлое, в биографию. Нужно вытаскивать человека обратно на поверхность. Если что-то непонятно, можно задавать очень простые вопросы. У меня, например, есть один клиент, который приходит и двадцать минут говорит про Лукашенко, про политику. Он меня уже, честно говоря, достал, потому что я и так это все вижу в интернете. Но я слушаю, а потом спрашиваю: как ваше недовольство правительством связано с тем, что происходит между мной и вами сейчас? Или как это связано с вашей семейной обстановкой? Или с вашим бизнесом? Я просто перечисляю варианты, где может быть пересечение.
И действительно оказывается, что это связано либо с работой, либо с семьей. Тогда уже начинается исследование. Но все равно — через здесь и сейчас. Потому что в кабинете нет Лукашенко. На самом деле он недоволен мной, просто не говорит этого прямо. Мы с ним поговорили, он разгорелся, он вообще благодарный человек. Но сначала он приходит злой, и это повторяется неделя за неделей. Я завтра буду в Минске, он опять придет в девять часов, и я снова буду это слушать.
И тут интересно: если это повторяется неделя за неделей, если ты ему уже это вернул, уже поговорили, а он в следующий раз приходит и опять сначала — опять президент, опять Лукашенко, опять «наш Сашок такое отчебучил», «всему бизнесу кранты», «с теми поссорился, с этими поссорился», «рубль падает», «олигарх сказал то-то». Я его каждый раз выслушиваю. И каждый раз задаю один и тот же, в сущности, тупой вопрос: как это связано с тобой, с нашими отношениями, с твоей семейной напряженностью, с твоей работой? И тогда он начинает давать реальный материал о том, что с ним происходит.
А если он говорит: «Мне просто не с кем это обсудить, можно я пожалуюсь?» — тогда я отвечаю: так и скажи, что я единственный человек, который тебя слушает. Я тебя слушаю. И это тоже материал. Вот так месяцами и происходит. Он приходит и говорит: «Я вам опять скажу». И в какой-то момент он выдает уже интересные воспоминания.
Например, недавно он рассказал такой эпизод. В Москве, по-моему, в молодости, когда он еще был связан с криминальной средой и фарцовкой, пошел в баню помыться. Заходит в кабинку, начинает мыться, и сверху высовывается чья-то голова: «Здоров, чувак. Который час не подскажешь?» И при этом еще так смотрит сверху вниз. То есть ситуация с явным вторжением, с угрозой, с унижением. И это уже очень похоже на отношения с отцом.
А отец у него, с его точки зрения, был идеальный, но с материнскими чертами. При этом это был кадровый военный, генерал, советский военный советник в Камбодже. Очень крупная фигура. Клиент вырос в этих переездах, в военном детстве, в Забайкалье и не только. И идея в том, что в отношениях со мной он тоже переживает что-то подобное: что я могу сказать что-то не так, как ему нравится, что я могу вторгнуться, оценить, унизить, поставить сверху.
Раньше он вообще не давал мне слова сказать. Он меня буквально пожирал. Требовал по три сеанса в неделю, платил повышенно, долго так продолжалось, несколько месяцев. Потом стал выдерживать уже два. Мы с ним это согласовывали, ему было очень страшно. Идея уменьшить частоту была, конечно, моя. Это была его фрустрация, но качество работы стало повышаться. Хотя потом он снова откатывался. Там вообще полный бардак, сложные истории, очень трудно. Но понемногу улучшается. Армейская история, очень умный человек, и в этом тоже проблема. Он очень умный, очень склонен к интеллектуализациям, ко всем философским построениям. Это тоже часть сопротивления.
Дальше аналитик делает интерпретацию. Но вы можете делать интерпретацию, а можете и не делать. Хотя людям интерпретации нужны, потому что нужны смыслы. Интерпретация — это поиск скрытого смысла, скрытой логики происходящего. Вопрос только в том, как и когда это делать. Но вопрос в том, что именно обнаруживается. Нельзя делать это грубо, в лоб.
Перлз, например, был против некоторых форм аналитической интерпретации. Думаю, его просто в какой-то момент задрала его собственная аналитическая врачебная школа, потому что он много лет проработал аналитиком. Когда годами слушаешь одно и то же, это начинает сидеть уже в печенках. Возможно, поэтому он и выступал против. Но если почитать его поздние материалы по гештальт-терапии, стенограммы семинаров, то видно, что в конце жизни он интерпретировал с огромной силой. Так что на практике все не так однозначно. Мне кажется, в конце жизни он был против не потому, что не умел интерпретировать, а потому что ему это стало неинтересно в прежнем виде. Хотя сам он интерпретировал с огромной силой. Наоборот, у него была мощнейшая интуиция и колоссальный клинический опыт — сорок лет терапии. После двух-трех фраз он уже понимал, с чем имеет дело, даже во время демонстрации. Просто он был очень опытный гештальт-терапевт.
И Перлз отличался исключительно высокой чувствительностью. Он был очень внимательный и почти сразу давал интерпретацию, причем в лоб, совершенно в духе того, чем занимался Шандор Ференци. Шандор Ференци — любимец Фрейда, специалист по безнадежным случаям, психоаналитик, основатель так называемого активного психоанализа. Он оставил более активную, личностно вовлеченную позицию аналитика, с предъявлением личности, более директивную форму и более активную интерпретацию. Более активная позиция — это практически то, что делает Перлз. Если вы читали стенограммы того, как он вел терапию, это видно сразу. Не надо читать слишком много всего подряд, но Ференци надо прочитать. Это мировая величина. С точки зрения клинического анализа после Фрейда он чуть ли не на втором месте.
Хотя Фрейд Ференци сильно журил. Там были серьезные конфликты, они разругались по страшной силе. Говорили, что так нельзя, что нельзя так работать. Но это уже отдельная история. Райх тоже, конечно, важен, но это уже другая линия. А то, о чем мы сейчас говорим, — это, по сути, проработка. И проработка вкладывается в очень простые вещи. Вот у вас есть поле: вы прошли по краю, потом вдоль берега, потом еще раз бороной, чтобы убедиться, что камней не осталось. То есть просто выработать тему, не делать из этого ничего особенно мистического. Другой скажет, что именно в этой скучной работе все и сидит: во время работы встречаться с тем же самым, проверять, напирать, возвращаться или не возвращаться, смотреть на степень защиты.
Это уже такая пересборка. Человек, условно говоря, берет зажигалку, и это нужно просто видеть. Сначала это происходит чаще всего. Потом он начинает говорить не двадцать минут, а меньше. Потом сам замечает: «Что это я у тебя двадцать минут ворую?» И не сразу это замечает, а постепенно. Я вот не доложу, что именно «ворую двадцать минут», но вы это видите по уменьшению. Оно же бессознательно. Грубо говоря, терапия с ним становится легче — вот основной показатель. И он все реже и реже к этому возвращается. Потом уже не берет зажигалку, а приносит хорошие сигареты и угощает людей. Ну вот так это и меняется.
Но с точки зрения прояснения я бы тут задал пару вопросов. С точки зрения гештальт-терапии надо выяснить, как человек избегает чего-либо, какой боли он избегает, какого дискомфорта. То есть, конечно, важно, чего он избегает: понятно, что не хочет, неприятно. Но еще важнее — чем он с этим борется, как именно он это делает. С точки зрения гештальт-терапии это ключевой вопрос. Второе — какой главный избегаемый аффект, какое именно переживание он не хочет допускать. И третье — привязать это к ситуации и контексту: в каких отношениях, на каких темах, в каких контекстах это включается. Связать это с ситуацией: что происходит именно там. Вот, собственно, и все прояснение. Не надо думать, что там есть что-то невероятно хитрое. Надо просто больше интересоваться и не бояться в некоторых местах останавливаться.
Хорошая форма работы с сопротивлением — как только оно идентифицируется, предложить его исследовать, синтезировать, довести до ясности. Это дает очень много осознавания. Либо можно просто отмечать, вообще без комментариев: «Вот, опять это. Смотрите, опять. А давайте посмотрим, что происходит». То есть не сразу вовлекать это в глубокую работу, а сначала переводить в режим внимательного, почти эдукативного наблюдения. И еще важно в самом начале, на первой встрече, предупредить, что такое и такое будет происходить. В интервью очень полезно сказать, что терапия никогда не идет гладко, бывает трудно, бывает обида, бывает желание что-нибудь сделать, сорваться, отступить. Я считаю это частично сопротивлением, частично вызовом.
Что делает клиент? Единственный способ для него иногда — признать свое бессилие и свою невзгоду. Сказать: «Да, опять не получается. Но это потому что я такой, судьба такая, проклятие, все». Или начать мило накаркивать, или очень долго ходить вокруг. Потому что это многослойная личность, и борьба с ним — это, конечно, борьба за следствие. Очень четко это видно. Сопротивление очень часто проявляет себя в разных видах нарушения: на время, на деньги, на обязательства, на все способы договоренности.
Например, человек звонит и говорит, что надо перенести. Или потом выясняется: «Как вы умудрились поставить время к врачу именно на тот единственный участок?» Как получилось, что именно на это время? «А вот так принимают». Правильно? Врач ему так назначил. Но в любом случае человек позвонит или попросит перенести. И для этого тоже должна быть договоренность. Тут надо подстраховываться и проговаривать все формы коммуникации. Я видел такие вещи, что просто поражался. И с тех пор начал тупо людям это повторять.
Человек, я не знаю, сколько лет в гештальт-терапии, третью ступень окончил, ко мне на второй курс терапии приходит. До этого было два с половиной года у меня, прекрасно знает, как я работаю, прекрасно знает, что надо оплачивать пропуски. Начинаем новый цикл — и в первый же раз он опаздывает на полчаса. И начинает торговаться: платить или не платить за эти полчаса. Я ему говорю: «Я тебя знаю. Я не собираюсь поддерживать тебя, в том числе твое сопротивление. Как хочешь это считай: 16 часов — это 16 часов. А 16:30 — это уже то, что ты там пропустил, прогулял, провалил. Это твое право». Я просто объяснил. Он молча заплатил, без комментариев. Я согласился, что это его, что меня на это не хватило бы, и именно это его как раз и убедило, что я не отступлю.
И этот же тип мне говорит: «Ты же мне не говорил, что пропуски надо оплачивать». Я говорю: «А по прошлому курсу не помнишь?» — «Помню. Но в этот раз ты мне не говорил». И я тупо заново проговорил контракт. Тупо. Потому что там связка дикая, просто ужас. Он это переживает как насилие: «Я не хотел». Я уже с ним курс провел, он сейчас внешне как будто изменился, но еще не изменился. Хотя все окружающие его знают, уже готовы, он внешне очень симпатичный, и вроде бы год отпустил, а потом пришел опять — юркий. И самое паскудное, что умный. Вот в этом и сложность. Пошла, пошла работа, а на слое простого контакта он не умеет.
